Я сразу сказала «да», не дав ему закончить. Да, сказала я, у меня очень даже есть настроение. Голова совсем прошла, сказала я. Она и вправду прошла. Прошла, как только дядя Ксавье избавил меня от проблемы с Мэлом. Да, сказала я, ужин – прекрасная идея. В конце концов, говорила я себе, не столь важно, сейчас я уйду или утром, правда? Подумаешь, еще одна ночь. А может, и убегать не стоит, раз дядя Ксавье убедил Мэла, что я недостаточно здорова, чтобы с ним увидеться. В любом случае нет необходимости принимать решение немедленно. Сейчас главное – решить, что надеть вечером. На это я потратила дикое количество времени. Примерила изумрудно–зеленое платье Крис.
На нем оказались разрезы по бокам. Не слишком ли оно молодежное для тридцатишестилетней женщины, которая всегда была толстушкой? Вдруг я буду смешно в нем смотреться… В конце концов, я себе сказала: ну и пусть смешно, какого черта. Вполне подходящий наряд для стройной девушки тридцати двух лет. На этом платье я и остановила свой выбор. Косметикой пользоваться я до сих пор не решалась, зато вымыла голову, сделала прическу и щедро побрызгалась духами Крис.
— Да ты просто красавица, – сказал дядя Ксавье, когда я спустилась в холл.
Я расхохоталась.
Он оскорбился:
— Почему ты смеешься? Не любишь комплиментов? Ты что же, из тех женщин, которые не умеют принимать комплименты?
— Предпочитаю правду, – ответила я.
Он дулся всю дорогу, пока мы шли к машине. Но его обиженное молчание совсем не напоминало молчание Тони, которое всегда приводило меня в ужас, – дядя Ксавье обижался не страшно. В этом молчании не было обиды ребенка, который полностью от тебя зависит, это был шутливый, мимолетный гнев, который легко вспыхивал и так же легко проходил – как только ему хотелось сказать мне что-нибудь еще. Я поняла, что в его глазах, по причинам, не имеющим ничего общего с истиной, зато имеющим много общего с тем фактом, что когда-то он любил маму Крис, я действительно была красавицей, и спорить с этим было бессмысленно.
— Куда мы едем? – спросила я.
В «Отель де Фалэз» в Сен–Жульене, сказал дядя Ксавье, там отлично кормят. Никаких тебе парижских выкрутасов, добавил он. Настоящая еда.
Мы сели за столик у окна с видом на рыночную площадь. В одном конце полутемного, старомодного обеденного зала стоял тяжелый дубовый стол, уставленный бутылками с вином. По стенам были развешаны охотничьи трофеи. С моего места открывался вид из окна на столики, выставленные на тротуар, на площадь, утопающую в тени деревьев, и за ней огни автобусной станции.
— Итак, – сказал дядя Ксавье, надевая очки со стеклами в форме полумесяцев, чтобы прочитать меню, – скажи мне, кто ты есть на самом деле.
В тревоге я подняла на него глаза. Думала, он смотрит на меня осуждающе поверх очков, но он водил пальцем по списку основных блюд. Это явно было для него главнее, чем его специфический вопрос.
Я пожала плечами:
— Не знаю.
— Эта твоя работа, которая так важна для тебя… В чем она заключается? – спросил он и сам же ответил: – А ни в чем. Перекачивание гипотетических денег из одной страны в другую и обратно. Играть с деньгами чужих людей. Она тебя устраивает, эта работа? Она приносит тебе богатство? Или счастье?
Пока я раздумывал а над ответом, дядя Ксавье снова спас меня из трудного положения, ответив за меня.
— Нет, – сказал он. – Нет, не думаю. Этот образ жизни не для тебя. Ты же совсем не такая.
Меня поразила его проницательность.
— Нет, такая, – сказала я.
— Нет, не такая, – возразил он. – Не такая.
Он не дал мне возможности поспорить, спросив, что мы будем есть.
— Ты мидии любишь? Серж! – позвал он хозяина ресторана. – Серж, это моя племянница Мари–Кристин. – Он с таким непосредственным восторгом представлял меня своему другу Сержу (а потом и жене Сержа, и матери жены, и официантке, и помощнику шеф–повара), что я начала понимать, почему мать Крис полюбила его. Женщины, должно быть, постоянно в него влюблялись. Искусственный свет придавал его седоватым волосам бронзовый отлив. Суровое барсучье лицо лучилось от нескрываемого удовольствия. В своей лучшей белой рубашке и вельветовых брюках он напоминал стареющего греческого героя, который ошибся веком, или какого-нибудь «морского волка», который как раз веком не ошибся.
— Вообще-то говоря, – сказал он, когда Серж (его жена, официантка, помощник шеф–повара и мать жены) принял у нас заказ и мы обменялись всеми необходимыми в таких случаях фразами, – поскольку уж мы заговорили о твоей работе, я буду чрезвычайно признателен, если ты, как профессионал, оценишь некоторые наши вложения. Закладные, доверительная собственность… и тому подобное.
Я промолчала.
— Я не могу обсуждать это с Матильдой. Она имеет дело с повседневными счетами, и здесь ей нет равных, но она слишком проницательна. Не хочу, чтобы она знала, насколько плохи наши дела.
— А дела плохи? – спросила я.
— Я же фермер, Мари–Кристин. Вот и все, что я знаю. Ферма. Скот. Я не эксперт по финансам, как ты.
Я слабо улыбнулась и поерзала на сиденье.
— Тебе неудобно? – заботливо спросил он.
— Нормально, – увильнула я.
