— Не сказать чтобы сказочно, если вдруг тебе так показалось, — ответила она.
— Не сомневаюсь. И все же относятся тут к тебе нормально?
— Да, они замечательные. Особенно Мира.
— Мира. Дочка Тристина и Пег?
— Ага. Она милая.
— Что ж, рад, что у тебя появилась подруга, — сказал Тай.
Какое-то время они гуляли молча. Ли решила, что Таю просто нечего больше сказать, и только сильнее убедилась в том, что полиция в этом деле зашла в тупик.
Наконец Тай произнес:
— Тебе понадобится время, чтобы привыкнуть к жизни без мамы и папы.
— Знаю, — устало ответила Ли. Ей совершенно не хотелось обсуждать эту тему, в отличие, как ей казалось, от всех остальных.
— Нет, не знаешь, — подчеркнул Тай. — Как и не знаешь, что у меня была дочь.
Ли остановилась и пристально посмотрела на него.
— Да, — сказал Тай. — Сейчас ей было бы столько же лет, как тебе. Ей было два дня, пять часов и сорок две минуты, когда она умерла. От так называемой анэнцефалии, если тебе интересны медицинские подробности.
— Мне… очень жаль, — пробормотала Ли, не понимая, зачем он ей это рассказывает.
— Я к тому, — продолжил Тай, — что я все еще каждый день думаю о ней. Ее нет, но я о ней думаю. Мир, в котором мне приходится жить, — это мир без нее. Мне пришлось принять это и научиться жить в этом мире. Быть счастливым в этом мире.
Ли ткнула носком кеда траву.
— И что тебе помогло?
— Время, по большей части. Я проживал дни по минутам, пока не научился проживать годы по дням. Еще помогли люди. Жена и твои мама с папой. Я впустил их, и они помогли мне выбраться из этой темноты.
— Я знаю, что могу на тебя рассчитывать, Тай, — сказала Ли.
— Это не соревнование, Ли, — усмехнулся Тай. — Мне не важно, буду ли это я, Мира или садовник. Полагаю, в таком доме садовник уж точно есть?
Ли пожала плечами и даже почувствовала желание улыбнуться.
— Важно только, — продолжил Тай, — впустить правильных людей. Людей, которые тебе подходят. Как твои родители подходили мне. Ведь эти шрамы у тебя на запястьях, они не оттого, что ты что-то потеряла. Они оттого, что ты что-то не нашла.
— И чего же я не нашла? — прошептала Ли, желая, чтобы он сказал уже, что хотел, и заткнулся.
— Себя. Свое место в мире. А самое главное, людей, с которыми можно разделить и горе, и радость. Подходящих людей. В основном молодые люди погружаются во все это постепенно. А тебя, девочка, забросило в омут с головой без предупреждения. Хреново, но что поделать. Но дело не в том, что тебя забросило в омут, а в том, решишь ты выплыть или утонуть.
Ли нужно было все это переварить.
— Когда ты вернешься? — спросила она.
— Как только смогу. Обещаю.
— Тай, пообещай мне кое-что еще.
— Что же?
— Что будешь держать меня в курсе расследования. Что не будешь пытаться защищать меня от плохих новостей. И не важно, насколько плохих.
Он посмотрел на нее, прищурившись:
— Не слишком ли многого ты просишь, а?
Она протянула ему мизинчик.
— Мне подходят не такие люди, которые пытаются меня защитить, а такие, которые помогают мне справиться. Смириться.
Тай пожал ее мизинчик своим.
— Обещаю.
Синий «Камаро» Тая уже давно завернул за поворот подъездной дороги и скрылся за деревьями, а Ли все стояла на засыпанной щебнем площадке у дома и не могла отвести взгляд от той точки. Ее поразили слова Тая. Сказанное не прекращая бурлило в ее голове. Только она отбрасывала одну ужасную мысль — на карусели страданий начинала кружиться другая.
Понимание того, что убийцы ее родителей останутся на свободе, глодало ее изнутри. Принятие не наступит. Справедливость не восторжествует. Их смерть оказалась лишь одной из тех страшных новостей, что показывают вечером по телевизору. Трагическая. Бессмысленная. А дальше погода и новости спорта. Жизнь продолжается. Если, конечно, не оборвется.
Люди, с которыми она жила, владели землей, на которой убили ее родителей. Ее теперь окружало такое богатство и роскошь, о которых она раньше не могла и мечтать. И все ценой жизни ее родителей. Было в этом что-то неправильное, нечестное. Она не выбирала для себя такую жизнь, но от этого было не менее противно.
Вялыми, неровными шагами Ли поплелась к себе комнату. Поднимаясь по винтовой лестнице, она будто переставляла по ступенькам не ноги, а деревянные бревна. Ее тошнило, но не так, как при отравлении. Это была душевная тошнота.
Не чувствуя ничего, кроме одиночества и пустоты, Ли убедила себя, что это она сделала что-то не так, что во всем виновата она. Но хуже всего было чувство вины за то, что ей не хочется жить, — ведь она знала, что именно жизни желали бы для нее родители.
Наконец добравшись до комнаты, Ли бесшумно закрыла за собой дверь. Не в силах подняться к кровати, она сделала три шага и, рыдая, рухнула на пол. Пытаясь заглушить всхлипывания, она прикусила себе руку — чтобы не услышала Мира, единственный человек в этом доме, которому было бы не все равно и который пришел бы ее проведать.
