Спиридошу действительно вынесли из школы вперед ногами. В актовом зале стоял убранный хризантемами гроб, а с увеличенной фотографии глядела совсем молодая Спиридоша — какую не видели ни Славик, ни Славикова мама, ни даже тетя Люся. С густой волной темных волос, в пиджаке с огромными квадратными плечами. В вестибюле висел некролог с такой же фотографией, только поменьше. Славик прочел, что через полгода сравнялось бы ровно пятьдесят лет, как Спиридоша работала в их школе. И он впервые почувствовал, какая она была старая. До ужаса старая.
Оркестр заиграл траурный марш; Спиридошу понесли к выходу. Славик видел лишь Спиридошины неподвижные прямые ноги, и так странно было видеть их в тонких чулках и старомодных лаковых лодочках вместо толстых серых рейтуз и фетровых бот. Снова защипало в носу.
«Наверное, она все же была плохая учительница. Она была так себе училка, — подумал Славик, — но она… она была человек. Да, она была человек! Я тоже человек, и мама, и папа, и Андрюша, и тетя Люся… И все, все вокруг! Все люди. Все».
Славик зажмурился. И в темноте она виделась ему еще ярче и четче, эта первая открывшаяся ему истина. Такая огромная. Такая простая.
Девчонки шушукались, отойдя на несколько шагов. Она независимо стояла, помахивая сумкой. Независимо не потому, что притворялась, — ей и в самом деле было начхать на «этих». «Эти» — значит остальные. Не она.
— Ты, наверное, хочешь, чтобы я была, как «эти»? — презрительно топыря губу, говорила она Петуху. — Сю-сю, мусю!
Петух страдальчески закатывал глаза, вздыхал, а потом махал рукой:
— Да ладно уж. Живи!
Петух был парень с юмором.
Шушукаться-то девчонки шушукались, но все время бросали в ее сторону быстрые завистливые взгляды. «Сумка», — догадалась она. Не «адидас», но и ненамного хуже. Ярко-голубая, с двумя скрещенными ракетками, хотя ракетки, конечно, не имели к ней ни малейшего отношения. Вернее, она к ним. Надежда перебросила через плечо длинный конец шарфа, то ли поправила шапку, то ли махнула рукой и своей ленивой фирменной походочкой пошла через сквер, оставив девчонок на остановке — толстую Малаеву, худющую, высоченную какую-то, словно стручок, Свистунову и Туманову — можно сказать, даже ничего, когда бы не манера ко всем клеиться и со всеми быть в дружбе.
Обычно Надежда возвращалась из школы пешком, а тут подкатилась Туманова, зачирикала, запищала — для всех у нее находились ласковые слова, а возле трамвайной остановки придержала Надежду за рукав:
— Подождем?
Потом подошли Пуд и Спичка — Малаева и Свистунова. Малаева достала из сумки недоеденную булку и стала жевать.
— Не лопнешь? — спросила Надежда. — Лучше Спичке отдай.
Свистунова быстро-быстро заморгала, а Малаева надулась и покраснела, но чавкать не перестала.
Трамвая долго не было, и как-то получилось, что Надежда осталась стоять одна, а девчонки оказались в нескольких шагах. Она смотрела на Спичку, и ее разбирал смех. И смешно ей было не от Спичкиной худобы и даже не от рахитичных Спичкиных ножек — самое смешное то, что они со Спичкой были приблизительно равного веса, но Спичка — это Спичка, и не более того, она же — Олимпийская Надежда!
Девчонки все-таки догнали ее.
— А трамвая нет и нет, — виновато сказала Туманова. — Наверное, авария.
Надежда молча пожала плечами.
— Мне, вообще-то, надо побольше ходить, — пыхтя, проговорила Малаева. — И спортом каким-нибудь заняться. Надь, посоветуй.
— Есть поменьше надо.
— Не получается…
— А я так считаю: есть у тебя сила воли — ты человек, а нет — ты… ты даже не полчеловека. И даже не четверть. Ясно?
— Ясно, — сказала Свистунова, — только не всем ведь в чемпионы!
— Тогда и вякать нечего.
— Девочки, — попросила Туманова, — пойдемте объявления почитаем, нам квартиру разменять надо.
— С папашей разводитесь? — поинтересовалась Надежда.
— Что ты? — испугалась Туманова. — Вовик женился. Старший брат.
Угол кирпичного дома был в несколько слоев заклеен самодельными объявлениями; топорщилась бахрома с телефонными номерами. Туманова, вытягиваясь на цыпочках, начала с самых верхних бумажек и постепенно спускалась, прилежно шевеля губами.
— Ой, помру! — сказала Надежда и расхохоталась, а потом стала читать: — «У старого партизана, участника гражданской и Великой Отечественной войны, потерялась болонка. У кинотеатра, в то время, как его увезла «скорая» с приступом в больницу. Болонка с длинной шерстью, плохо стриженная. Лицо лохматое. Глаза очень смышленые. К людям привязчивая. Кличка Барыня. Кто знает или видел…» и так далее.
— Жалко собачку, — сказала Свистунова. — Замерзнет…
— С голоду помрет, — добавила Малаева.
Надежда достала из сумки пузатую шестицветную ручку, выдвинула красный стержень, зачеркнула «лицо» и сверху написала: «Морда». Вдруг ужасно смешная мысль пришла ей в голову, она оторвала от объявления номер телефона и, сдавленно хохоча, потащила девчонок к автомату.
— Товарищ пенсионер, — набрав номер, закричала она в трубку, — я насчет вашей собачки!
— Да, да, деточка, — задребезжало на том конце провода. — Где она? Ты ее видела?
— Видеть-то я ее видела…
