— Где она?! Детонька! Она живая?
— Знаете, у нас сосед… Он, мягко выражаясь, алкоголик, и, чтобы иметь деньги, он ловит кошечек и собачек… Понимаете?
— Не понимаю! Ничего не понимаю… — чуть не плакал голос на том конце.
— Он ловит кошек и собак, — вдохновенно врала Надежда, — и шьет из них шапки! Из кошек — под кролика, из собак — под волка и лису! Теперь ясно?
— Я не ве…
И гудки. Это Туманова стукнула по рычагу.
— Ты чего? — рассердилась Надежда. — Самое смешное начиналось!
Свистунова тоненько всхлипнула и выскочила из будки. Малаева закатила глаза и постучала пальцем по голове.
— Дуры! — крикнула Надежда. — Я же посмешить вас хотела!
— Злюка несчастная, — сказала Туманова. — У нас была собачка, знаешь, как мы плакали, когда она от возраста умерла!
— Плакала она! Кошечки, собачки! А мяса сколько жрут! А молока вылакивают! Пользы от них… Только гадят на газонах, и все! Людей надо любить, а не собак!
— Очень ты их любишь, людей, — шмыгая носом, сказала Свистунова.
— Девочки, надо старику позвонить, успокоить. Сказать, что это неправда.
— Ой, не могу… Я разревусь — и ни слова.
— Неправда… А что тогда правда? Собачки или уже нет, или забежала куда, что и не найдешь.
— Дуры набитые! — сказала Надежда и пошла домой.
За столом сидела одна из Никитишен, со спины не разобрать — мамаша или дочь. Мамашино отчество было Никитишна, и муж ей попался Никита, так что дочка тоже была Никитишна. Мать работала в обувном, дочка — в «галантерея — трикотаж», и все самые модные вещи, которые они доставали, Никитишны брали на двоих и ходили будто близнецы. Надежда обошла Никитишну и увидела, что это мамаша.
— Никому не верь — никто не выдаст, — шлепнув по столу ладонью, сказала Никитишна.
— Небось опять ревизию наслали? — подмигнула ей Надежда. — Суши, значит, сухари!
— Напозволялась она у тебя, Наталья! — вскочив, возмущенно сказала Никитишна и затопала в прихожую.
— И правда, напозволялась, — сказала Наша и попыталась шлепнуть Надежду. — Всех соседей распугаешь.
— Распугаешь их! А к кому они побегут давление мерить?! «Ой, Наташенька, чтой-то у меня в ушах звякает! Ай, Наташенька, чегой-то у меня в животике бурчит!» Развели тут поликлинику. Очень ты, Наша, добрая, вот что.
— Хватит нам на семью одной злюки, — улыбаясь, сказала Наша.
— Ладно, замяли. Это что у тебя, курицей пахнет?
Обсасывая куриное крылышко, Надежда следила за Нашей, которая, сидя у окна, пришивала метку к полотенцу. Ей нравилась Наша — вся какая-то мягкая, спокойная, добрая. Конечно, странно говорить о матери «нравилась» и воспринимать ее не как одно с собой целое, а в отдельности от себя. Действительно, может нравиться, а может и не нравиться. Или сначала нравиться, а потом разонравиться.
Надежде Петух и Наша пока не разонравились. В общем, можно сказать, что с родителями ей повезло. И даже то, что она называла их «Наша» и «Петух» вместо «мама — папа», — даже это отличало ее ото всех, от занудных «этих». А разве кто-нибудь мог рассказать, как он познакомился со своим родным отцом?! А вот она могла.
Отец Надежды был геологом и часто уезжал в экспедиции. И хотя он видел Надежду, когда она родилась, бывал дома и в Надеждин год, и в полтора, и в два — тогда он для нее не существовал. Тогда не существовала и сама Надежда. Первое ее воспоминание, первое самосознание — ей три, поздняя осень, и в комнату вваливается кто-то с рюкзаком и авоськами, в красном вязаном колпачке, бросается к ней, тормошит, тискает и тычется ледяным носом в щеку. Надежда отбивается и шипит, как разъяренный котенок (Петух потом передразнивал, и это было ужасно смешно), а незнакомец, сбив колпачок набок, скосив глаза и с комической важностью затряся головой, сказал: «Да я же Петух! Ты что, не узнала?» — «Петух», — повторила Надежда, и ей сразу понравился этот Петух. Впрочем, Петух возник ведь не на пустом месте: Надеждиного отца звали Петя, Петр. А маму — Наташей. «Наша» появилась приблизительно в одно время с «Петухом»: Надежда не выговаривала длинное имя — и средний слог выпал сам собой.
Если судить по именам, то главной в семье была Надежда. Собственно говоря, так оно и было. Во всяком случае, так считала сама Надежда. Наша и Петух — мировые ребята! И их семья — именно такая, какой и должна быть. И ее, Надеждина, жизнь именно такая, какая следует.
Однажды Никитишна-дочка притащила к ним карты и стала гадать.
— Гадалка! — пристыдила ее Надежда. — Веришь в бабские враки!
— А вот тебе выходит, что ты везучая. Враки, значит? — сказала Никитишна.
«Точно, везучая, — подумала Надежда. — Может, и не все враки?»
