— Она у нас на коврике лежала, — сказала Наша. — Так жалко… Пусть погреется.
— Погреется! — крикнула Надежда, обретя, наконец, дар речи. — Сначала погреется, потом покушает, потом поспит, а потом нас всех отсюда выживет!
— Это тебя-то? — рассмеялся Петух.
— Разведет здесь всякие безобразия и выживет!
— Не будет никаких безобразий, — сказала Наша. — Она ученая. Смотри, ошейник.
Так собачонка у них поселилась. Сначала она погрелась, потом покушала, потом завалилась спать.
Утром первым начал хохотать Петух. Потом Надежда услышала смех Наши, выбралась из постели и, забыв надеть тапки, побежала к ним. Петух и Наша хохотали в прихожей, а на вытертом плюшевом покрывальце невиданным манером спала собачонка. Она лежала на животе, отбросив в разные стороны все четыре лапы, точь-в-точь мохнатый коврик, и самозабвенно похрапывала, чуть посвистывая в нос. Их смех ничуть ее не беспокоил.
— Какая забавная! — сказала Наша.
Надо признать, собачонка действительно оказалась забавной. И хлопот с ней не было никаких. Даже проблема с поводком решилась сразу: у Наши была старая сумка на длинном кожаном ремешке, который крепился не наглухо, а на специальных металлических штучках, которыми защелкивались прикрепленные к сумке кольца. Вот такой защелкой ремешок преспокойно пристегивался к кольцу на Ошейнике. Прогуливать собачонку тоже не составляло особого труда. Но кое в чем она была трудновоспитуемым элементом. Так, например, ее постоянно тянуло на пустырь за кинотеатром, и Надежда прекрасно знала почему: собачонка никак не могла отвыкнуть от попрошайных замашек, хотя жила теперь как сыр в масле и совершенно не нуждалась в позорно выклянченных кусочках. Но тянуло ее туда упорно. И хотя пустырь был самым удобным местом для прогулок, Надежда с воспитательной целью тащила собачонку совсем в другую сторону, несмотря на ее сопротивление.
Однако давать квартирантке имя Надежда не позволила. Это было бы уже слишком! Дать имя — значит, принять в дом, в семью. А квартирантка — она квартирантка и есть: сегодня поживет — завтра уйдет. Делить с кем-то любовь Петуха и Наши Надежда не собиралась. Петух, Наша и она, Надежда, и больше им не надо никого! Ведь им великолепно, изумительно друг с другом! Повезло им и с ней: много ли найдется родителей, у которых такая талантливая, такая подающая надежды, такая необыкновенная дочь?! Ее не называют Надей или Надюшей, а зовут Надеждой с тех самых пор, как начались занятия у Нины Андреевны и Петух сказал: «Теперь ты будешь наша Олимпийская Надежда!» Значит, называя ее Надеждой, всякий раз подразумевали и это — Олимпийская.
Но и ей, надо сказать, крупно повезло с ними. Страшно подумать, что случилось бы, если бы у нее были другие родители — не худые, легкие, быстрые, как сейчас, а с габаритами вроде Никитишен. Да ничего бы не случилось! Вот именно — ничего. Пыхтела бы она, как Малайка, и жевала на переменах пирожки. А все гены! У толстых родителей — толстые дети; у худых — худые; у умных — умные. У глупых — дураки. Хотя…
— Наш Антошин — сын академика, — говорила Надежда Петуху, — а сам дурак-предурак и полный двоечник… А как же гены? Ты что-нибудь понимаешь?
— Я одно понимаю, — кричал Петух, повалив ее на диван, щекоча, тормоша и катая из угла в угол, — ты наша Надежда! Олимпийская!
— Пусти, ну! — вырывалась Надежда. Терпеть она не могла этих детских штучек. — Значит, по генам выходит, что и академик… того!
— А как я по генам? — смеялся Петух.
— Полудурок! — царапаясь и отбиваясь, кричала Надежда.
— Значит, ты тоже полудурок?
— А то! Была бы умная, стала бы с тобой, с усатым, болтать. Я уже на остановке должна быть!
Она схватила свою голубую сумку и выскочила из квартиры, как всегда, оглушительно хлопнув дверью.
Однажды утром… Собственно, это случилось в воскресенье. Надежда встала тогда в хорошем настроении. Бывает такое: и пасмурно за окном, и уроков куча, а все равно хочется прыгать и смеяться и чего-нибудь такое отчубучить — перекувырнуться, завопить или прыгнуть на Петуха из засады и рявкнуть у него над ухом!
Собачонка, как всегда, храпела, изображая собой коврик, но, когда Надежда возвращалась из ванной, она уже проснулась и увлеченно зевала, открывая маленькую розовую пасть с мелкими зубами. Надежда сбросила тапку и начала тузить собачонку босой ногой, стараясь опрокинуть ее на спину. Собачонка сразу приняла игру. Она наскакивала, рычала и покусывала Надежду за пальцы, впрочем всем своим видом показывая, что это так, шутка.
Надо сказать, что мордочка у нее была на редкость смышленая и выразительная, так что Надежда, прогуливая собачонку, посматривала с некоторым даже превосходством на соседского тупорожего, брыластого боксера или на двух игривых, но преглупого вида пуделей.
Отпихнув собачонку, Надежда пошла в комнату, но та не отставала, легонько хватая Надежду за пятку, а потом принялась прыгать, пытаясь лизнуть в нос и неимоверно извиваясь при этом.
— Разыгралась, барыня, — прикрикнула на нее Надежда. — Хватит!
