Потом появились пес и лошадь, поросенок и гусь, а также корова, барашек и коза. В конце протрубил слон, непонятно как забредший на Светин скотный двор, зарычал тигр, и попугай с глупо вытаращенными глазами прокричал металлическим голосом: «Попка дур-рак! Попка дур-рак! Хар-рошенький попочка, ха-рошенький!»
Свету дважды вызывали на «бис», отбивая ладони, однако этот гвоздь программы оказался малюсеньким гвоздиком по сравнению с тем гвоздищем, что был потом.
Потом была финальная сцена из пьесы Вильяма Шекспира «Отелло».
— Английский драматург Вильям Шекспир — всем нам известная личность, — встав, громко объявил Сева-вожатый, — так что насчет него особо распространяться не буду. Пару слов о пьесе «Отелло», сцену из которой в исполнении наших юных артистов вы увидите сейчас. «Отелло» трагедия любви и рев… то есть верности. Мавр любил Дездемону, а она была ему верна. Все остальное несущественно. Будут вопросы?
Вопросы полетели со всех сторон.
— А чего он ее задушил?
— Главное не то, что задушил, а то, что раскаялся. Еще вопросы?
— Марв чего такое?
— Мавр — это негр. Кажется, по-древнегречески.
— А мою бабку Мавра зовут!
— Исходя из вышесказанного, Мавра по-древнегречески — черная. Негритянка то есть.
— Она белая! Еще чего! Может, и я негр?
Сева закатил глаза и развел руками.
— Слушай, ты, чудо гороховое, тебя как, Виктором зовут? Победитель по-латыни! Так кого ты в своей жизни победил? Вытри нос и не разводи философию. Больше на вопросы не отвечаю. Маэстро, туш!
Зотиков включил проигрыватель, зазвучала зловещая тема судьбы из оперы «Кармен». Все повернули головы к наспех сколоченному дощатому помосту, задрапированному со всех сторон выгоревшими малиновыми шторами.
Громко топая по помосту, двое в черных масках раздвинули занавес, и в неверном колеблющемся свете горящих свечей все увидели Дездемону, спящую на белоснежном ложе.
— Впечатляет, — в общей тишине сказал Асланянц.
Впечатляло. И кому какое дело, что ложе — задрапированное списанными тюлевыми занавесками корыто, в котором повариха держала месячный запас лука, поставленное на две расшатанные табуретки?.. Дездемона спала, и тени от ресниц вздрагивали на ее щеках, а сбоку, из темноты, уже подкрадывался мстительный мавр. Вот кого бы никто не узнал! Даже Дина, зная, разумеется, кто это, отшатнулась в страхе, впервые увидев загримированного Марата. Его лицо и руки были вымазаны сапожной ваксой, отчего особенно выделялись сверкающие белки глаз и чуть подкрашенные свекольным соком губы. На голове — завязанное чалмой полотенце, руки в перстнях и бряцающих браслетах, реквизированных у многочисленных модниц. Картинным жестом отбросив назад запахнутый плащ, расшитый узорами (скатерть из кабинета директора), Отелло приблизился к Дездемоне. Немилосердно скрипели доски помоста.
— Таков мой долг, — произнес Марат в наступившей тишине низким, ниже обычного, голосом и протянул вперед зловеще-черные руки. — Таков мой долг!..
И дальше — то повышая голос, то переходя на шепот, замедляя речь или убыстряя почти до скороговорки. По-прежнему стояла тишина, лишь потрескивали изредка догорающие головешки прощального костра.
— Задую свет. Сперва свечу задую, потом ее.
Дина всхрапнула — еле слышно. Потом свистнула носом — чуть-чуть. Марат, трагически вещавший, ничего не услышал, но зато робко хихикнул кто-то из младших, сидевших у помоста. На него зашикали.
— На свете не найдется Прометея, чтоб вновь тебя зажечь, как ты была!
Дина всхрапнула громче и, приоткрыв один глаз, покосилась в сторону младших — там уже двое, корчась, зажимали ладонями рты.
— Должна увянуть сорванная роза, — сказал Марат с первыми признаками беспокойства.
Сонная муха — о, дорогая мушечка! — села на палец голой Дининой ноги, торчащей из-под покрывала. Дина задергала пальцем, сгоняя муху, а в публике взметнулся чей-то истерический смешок:
— О-ха-ха!
— Я за… задушу тебя, — сказал Марат прерывающимся голосом и умолк.
Дина чуть приоткрыла оба глаза и, щурясь, поглядела на него сквозь ресницы, слегка приподняв голову. Он стоял вполоборота к ней, глядя в пол, и теребил складки плаща. Наверное, он побледнел, хотя под краской этого не было видно. Удовлетворенная Дина закрыла глаза и откинулась на подушку. Это тоже было замечено новыми приступами хихиканья.
Марат молчал. Шли секунды.
— Я… задушу тебя, — растерянно повторил он и снова умолк.
— И от любви сойду с ума, — не разжимая губ, подсказала Дина, однако у нее получилось: «Иа-уи-оу-уа».
В первом ряду кто-то прямо-таки взвыл от хохота.
— И от любви сойду с ума, — послушно повторил Марат и продолжал каким-то бесцветным и механическим, словно говорящая игрушка, голосом, все так же теребя плащ, который в том месте стал уже черным от перешедшей с рук ваксы: — Последний раз, последний! Я плачу и казню, совсем как небо, которое карает, возлюбив. Она проснулась.
— Это ты, Отелло? — тоненьким голоском благонравной девочки проговорила Дина.
