Ряженый Санчо принес мой заказ – тушеную говядину в соевом соусе и кружку темного пива. И вот я уже попиваю пиво, кусочек за кусочком не спеша жую мясо, наслаждаясь вкусом, и бросаю взгляды за окно, где под открытым небом разворачивается величественное сказочное представление. Сначала идет, грохоча барабанами, оркестр, следом несут знамена, шелковые зонты и вееры необычные персонажи в разноцветных одеждах. Сидящая верхом на цилине луноликая женщина с глазами, подобными звездам, прижимает к груди розовощекого младенца – всякий раз, когда я вижу эту Матушку, Дарующую Сына, мне хочется связать ее воедино с тетушкой, но в сознании возникает образ реальной тетушки – всегда в накинутом большом черном халате, с взлохмаченной головой, ухающим совиным смехом, блуждающим взглядом и путаной речью, – и рушит все мои прекрасные фантазии.
Сопровождающие Матушку, Дарующую Сына делают круг по площади и останавливаются, построившись рядами, посередине. Барабаны стихают, и чиновник в высокой шапке и темно-красном халате, прижимая к груди дощечку для записей – по его виду можно было подумать, что это дворцовый евнух из пьес про древних правителей, – и держа в руке желтый свиток, громко провозглашает:
– Небо и земля тому свидетели, да приумножатся пять злаков[100]. Солнце, луна и светила небесные порождают весь народ. Во исполнение воли верховного владыки Нефритового императора, Великая Матушка, Дарующая Сына, с ребенком на руках снизошла в дунбэйский Гаоми, чтобы особо уведомить благочестивых и набожных, знающих и способных мужей и жен о своем прибытии и ниспослании сына…
Этого ниспосланного сына – глиняную куклу – исполняющие роль знающих и способных мужей и жен предъявить не успели, потому что ее стащила одна из собравшихся на площади женщин, которые мечтали родить сына.
Хоть я и утешаю себя, приводя множество доводов, сенсей, но все же остаюсь трусливым как мышь, снедаемым тревогой, ничтожным человеком. С обретенным пониманием того, что девица по имени Чэнь Мэй уже вынашивает в утробе моего ребенка, меня как веревкой связало чувство, что я совершил тяжкое преступление. Потому что Чэнь Мэй – дочь моего одноклассника Чэнь Би, потому что ее выходили тетушка со Львенком, в те дни я собственными руками кормил ее из бутылочки порошковым молоком. Она даже младше моей дочери. И когда Чэнь Би, Ли Шоу, Ван Гань, все эти мои старинные друзья, узнают, как дело обстоит на самом деле, боюсь, стыдно будет людям в глаза смотреть, словно я надуть их пытался.
Помню, после возвращения в родные места я встречался с Чэнь Би дважды.
Один раз в конце прошлого года вечером, когда мела метель. Тогда Львенок еще не пошла работать в компанию по разведению лягушек, и мы неторопливо прогуливались, глядя, как танцуют снежинки в золотистом свете фонарей на площади. Издалека то и дело доносились взрывы хлопушек, дух Нового года становился все заметнее. Дочка сейчас далеко, в Испании, говорили с ней по телефону, и она сказала, что они с мужем гуляют по маленькому городку на родине Сервантеса. Вот мы со Львенком, взявшись за руки, и зашли в трактир «Дон Кихот». Я сказал об этом дочери, и из трубки донесся ее искренний смех.
– Земля слишком маленькая, папа.
Это культура слишком велика, сенсей.
Тогда я еще не знал, что хозяином этого ресторанчика является Ли Шоу, но уже понял, что владелец заведения – человек непростой. Как только мы зашли туда, обстановка нам тут же понравилась. И больше всего – простые столы и стулья. Накрытые белоснежными накрахмаленными скатертями, они, возможно, смотрелись бы очень по-европейски, но я согласен с тем, что позже объяснил Ли Шоу: он якобы выяснил, что во времена Дон Кихота в деревенских ресторанчиках Испании скатертей не было. Как в ту эпоху европейские женщины не носили бюстгальтеров, добавил он с хитринкой.
Признаюсь честно, сенсей, когда при входе мне бросились в глаза отполированные до блеска многими ладонями груди медной женской статуи, руки невольно потянулись к ним. Вот так и выявилась моя низменная суть, но все же я признаю это спокойно и открыто[101]. Львенок шикнула на меня и привела в чувство.
– Что ты шикаешь, это же искусство.
– Все вы, хулиганы культурные, так говорите, – строго сказала она.
С улыбочкой подплыл ряженый Санчо, делая вид, что хочет согнуться в почтительном поклоне, но не делая этого:
– Добро пожаловать, господин, госпожа!
Он принял у нас верхнюю одежду, шарфы и головные уборы. Потом провел к столу в самой середине зала. Стол был заставлен стеклянными плошками с водой, в которых плавали белые свечки. Там нам не понравилось, и мы выбрали стол у окна. Он был расположен так, что можно было любоваться танцем снежинок в свете фонарей за окном и обозревать весь интерьер заведения. Мы заметили, что за столом в самом углу – впоследствии я часто сиживал там – в клубах табачного дыма сидит какой-то мужчина.
