Перед залом в чугунных курильницах тлели благовония, и вокруг стоял густой аромат. Рядом с курильницами канделябры сплошь заставлены горящими красными пахучими свечами; пламя подрагивало, свечи оплывали. Множество женщин, и пожилые как трухлявое дерево, и яркие как прекрасный лотос, одни в изношенных лохмотьях, другие обвешанные золотом и нефритом, самые разные, не похожие одна на другую, все с набожностью на лицах, с надеждой в сердце и глиняной куколкой за пазухой, воскуривали благовония и зажигали свечи.
К дверям величественно возвышавшегося храма вело сорок девять ступеней из белого мрамора. Я поднял голову: под загнутыми углами крыши видна доска с надписью большими золотыми иероглифами «Добродетельным посылается много детей», а подвешенный под стрехой бронзовый колокольчик при дуновении ветра издавал мелодичный звон.
Вверху и внизу на ступенях толпились в основном женщины с прижатыми к груди глиняными куклами. Я замешался среди них и получил возможность понаблюдать со стороны. Рождение детей и приумножение рода – сколько в этом величественного и сколько приземленного, сколько серьезного и сколько вздорного. Как наяву вспомнились детские годы, когда я своими глазами видел боевой отряд хунвейбинов «Уничтожим „четыре старых“»[84], специально прибывший из уезда, чтобы разрушить храм и сжечь идолов. Они, а среди них были девушки, вынесли Матушку Чадоподательницу из храма и швырнули в реку, а потом стали громко выкрикивать: «Планирование рождаемости одобряется, чадоподательница пусть в реке искупается!» На дамбе целая шеренга седовласых старух встали как одна на колени и произносили какие-то слова. Молили ли они Матушку Чадоподательницу явить чудо и наказать этих сопляков? Или просили простить людям их прегрешения? Узнать это нам не дано. «Тридцать лет река течет на восток, тридцать лет на запад», как раз пришли на ум эти слова. На прежнем месте снова вознесся величественный храм; и в его главном зале вновь сияет золотом статуя богини. Продолжается традиционная культура, но и появляются новые веяния; удовлетворяются духовные потребности народа и вместе с тем привлекаются туристы со всех сторон света; развивается сфера услуг к очевидной для всех экономической выгоде. Вот уж поистине, лучше возвести храм, чем построить завод. Мои земляки, мои старые друзья – все живут ради этого храма, для всех он служит опорой.
Я поднял глаза на образ Матушки Чадоподательницы. Круглый луноподобный лик, темные, как тучи, волосы. Длинные тонкие брови, полный милосердия взгляд. Белое одеяние, на шее жемчужное ожерелье с подвесками. В правой руке опахало с длинной ручкой, наклоненная лицевая сторона прикрывает плечо; левая рука возложена на макушку мальчика, восседающего на карпе. По обеим сторонам от нее – двенадцать мальчиков в самых разных позах. Лица у всех живые и по-детски выразительные, смотрятся впрямь очень мило. У нас в дунбэйском Гаоми таких детей могут вылепить, наверное, лишь мастер Хао да Цинь Хэ. Если слова Ван Ганя соответствуют действительности, эта группа скорее всего работа Цинь Хэ. Потому что у меня появилось чувство вины в связи с возникшей ассоциацией: и телом, и обликом эта Матушка Чадоподательница в белом одеянии во многом походила на мою тетушку в молодости! На девяти подушечках перед статуей Матушки стояли на коленях девять женщин. Они стояли так долго, не вставая, отбивая один за другим земные поклоны, или, сложив ладони и обратившись к Матушке, молча творили молитву. Позади подушечек на мраморном полу тоже стояли на коленях множество женщин. И перед стоявшими на подушечках, и перед стоявшими на полу у колен лежали глиняные куклы, обращенные лицом к богине. Львенок стояла на коленях на полу и истово отбивала поклоны, громко стукаясь лбом. Глаза полны слез, так глубока ее любовь к детям. Но я понимал, что ее мечте родить ребенка уже не суждено сбыться. Родилась она в тысяча девятьсот пятидесятом, ей пятьдесят пять, грудь налитая, но месячные уже прекратились. Как я наблюдал за другими, наверняка кто-то наблюдал за мной. Я вслед за Львенком опустился на колени перед Матушкой. Возможно, для наблюдавших за нами мы были пожилая пара, купившая куклу для своих детей.
Откланявшись, женщины вынимали деньги и засовывали в красные деревянные ящички перед постаментом Матушки. Небольшие суммы засовывали в спешке, а подносившие много не кичились этим. Когда подношения завершились, стоявшая у деревянного ящика монашка повязала на шеи кукол красную веревку. По обе стороны стояли две монашки в серых одеяниях. Опустив глаза долу, они колотили в «рыбы», бормотали молитвы и, казалось, не смотрели по сторонам. Но стоило кому-то пожертвовать больше ста юаней, «рыбы» в их руках начинали звучать особенно звонко, словно привлекая таким образом внимание Матушки.
