– У нас строго соблюдаются дисциплина и законы, как положено платятся налоги, стараемся для общего благосостояния и считаемся на рынке первоклассным предприятием, – выпалил двоюродный брат.
Все время банкета Львенок сидела, прижимая к себе свою глиняную куклу.
– Цинь Хэ, этот ублюдок, вот где настоящий талант! – сказал Юань Сай. – Когда он не проявил его, и говорить было не о чем, а как взялся за дело, так сразу мастера Хао прижал.
Тут заговорила все время улыбавшаяся и молчавшая Сяо Би:
– В каждой работе мастера Циня воплощаются его чувства.
– Чтобы вылепить глиняную куклу, тоже нужны чувства? – спросил Юань Сай.
– Ну конечно, – подтвердила Сяо Би. – Каждое удачное произведение – это детище деятеля искусств.
– Значит, эта большая лягушка, – Юань Сай махнул рукой в сторону скульптуры во дворе, – тоже твое детище!
Сяо Би покраснела и больше не встревала.
– А вам, тетушка, так нравится глиняная кукла? – спросил двоюродный брат.
– Твоя двоюродная тетушка любит не глиняных кукол, – сказал Юань Сай, – она любит настоящих куколок.
– Так значит, поработаем вместе! – с воодушевлением заявил брат. – Старший брат тоже может присоединиться к нашей компании.
– Хотите, чтобы я вместе с вами лягушек выращивал? Да у меня от одного их вида мурашки по телу.
– Старший брат, мы не только лягушек выращиваем, мы…
– Не надо пугать своего старшего брата, – перебил его Юань Сай. – Выпьем, дружище, помнишь, как в свое время наставлял «образованную молодежь»[86] председатель Мао? «Деревня – это широкое поле деятельности, там есть где проявить себя!»
Как сказал тогда, обдумывая пережитое, Ван Гань, любовь – это болезнь. Думая о его любви к Львенку, просто невозможно представить, что он смог бы жить дальше после моей женитьбы на ней. По аналогии, увлеченность Цинь Хэ тетушкой тоже была болезнью. После того как она вышла замуж за мастера Хао, он не бросился в реку и не повесился, а перенес свою печаль в искусство, и как у превосходного народного художника, у него из глины получался ребенок.
Ван Гань нас не избегал, он даже сам заговаривал о том, как когда-то был увлечен Львенком, и говорил об этом со смехом, словно речь шла о ком-то другом. Я был тронут и удовлетворен его отношением. Скрываемое в душе многолетнее раскаяние становилось слабее, и зарождалась какая-то близость и уважение.
– Ты не поверишь, – рассказывал он, – но когда Львенок шла босиком по отмели, оставляя цепочку следов, я вставал на колени и, как собачонка, нюхал исходивший от них запах, орошая их слезами.
– Придумал ерунду какую-то, – покраснела Львенок.
– Это чистая правда, – с серьезным видом заявил Ван Гань. – Если в этом есть хоть крупица лжи, пусть моя голова чирьями покроется!
– Ты только послушай, – повернулась ко мне Львенок. – Голова чирьями покроется – это тебе не то, что твоя тень насморк схватит.
– Хорошая деталь, – одобрил я. – Может, напишу в пьесе и про тебя!
– Вот спасибо. Ты непременно должен целиком и полностью расписать в своей пьесе этого дурачка по имени Ван Гань, который натворил столько глупостей, у меня же столько фактического материала.
– Про меня только попробуй напиши, рукопись спалю, – заявила Львенок.
– Написанное на бумаге можешь спалить, но храм у меня в душе сжечь невозможно.
– Градус ревности поднимается, – прокомментировала Львенок. – Ван Гань, я вот думаю, то, что я вышла за Сяо Пао, все же лучше, чем я тогда вышла бы за тебя, в лучшем случае ты так же рыдал бы над моими следами.
– Почтенная супруга Сяо Пао, вам никак не стоит такой вздор говорить, вы с мужем идеально подходите друг другу.
– Ну да, как же, – сказала Львенок, – единственного ребенка и то никак родить не можем, и это называется подходим?
– Ладно, что о нас говорить, о себе скажи, за столько лет и никого не нашел?
– Только оправившись от этой болезни, я понял, что на самом деле женщины мне не нравятся.
– Гомосексуал, что ли? – подначила Львенок. – Мужчин любишь?
– Никакой я не сексуал, – сказал Ван Гань. – Только себя и люблю. Руки свои люблю, ноги, ладони, голову, органы чувств свои люблю, внутренности, даже тень свою люблю, я с ней часто разговариваю.
– Похоже, ты другую болезнь подхватил, – хмыкнула Львенок.
– За любовь к другим нужно платить, а когда любишь себя – не надо. Как хочу себя любить, так и люблю. Сам себе и хозяин…
Ван Гань привел нас со Львенком туда, где жил Цинь Хэ. На стене у входа висела деревянная табличка с надписью «Мастерская мастера».
Во времена народной коммуны здесь был скотный двор, и я часто приходил сюда играть. Помню, в то время здесь днем и ночью пахло навозом коров, мулов и лошадей. Во дворе был большой колодец, рядом с ним – большой чан. Каждое утро скотник Лао Фан по одному выгонял скотину к чану на водопой. Скотник Сяо Ду стоял у колодца и беспрестанно подливал в чан воду. На скотном дворе было просторно и светло, внутри выстроились в один ряд двадцать с лишним каменных кормушек. Вначале – две высокие для мулов и лошадей, дальше – кормушки пониже, для коров и быков.
