Я вошел внутрь. Два десятка деревянных столбов, к которым привязывали скотину, как стояли, так и стоят, на стенах еще проступают тогдашние намалеванные лозунги, не полностью выветрился даже запах тех времен.
– Сначала собирались снести, – комментировал Ван Гань, – но, по слухам, сверху присылали инспекцию и решили оставить для туристов как памятник эпохи народных коммун, вот все так и осталось.
– А что, хотят еще держать здесь скотину? – спросила Львенок.
– Ты считаешь, невозможно? – И Ван Гань громко крикнул: – Почтенный Цинь, мастер Цинь, дорогие гости пожаловали!
В ответ ни звука. Вслед за Ван Ганем мы вошли, глядя на каменные кормушки и привязи. На стенах сохранились щербины от копыт мулов и лошадей, а также засохший коровий навоз. Остался большой котел, в котором готовили корм для коров и лошадей, большой кан, на котором спали вповалку шестеро детей Фана. Я как-то спал на этом кане несколько ночей, дело было зимой в двенадцатом месяце по лунному календарю, холод стоял собачий. Семья Фан жила бедно, у них даже одеяла не было. Лао Фану только и оставалось, что постоянно подбрасывать в очаг охапки соломы, чтобы не замерзнуть, и кан пылал жаром, как раскаленная сковородка. Дети Фана народ привыкший, сладко спали, а я ворочался с боку на бок не в силах заснуть. Теперь на кане лежали два комплекта постельного белья, на стене в головах несколько новогодних картинок с цилинем, приносящим сына и чжуанъюанем[87], слоняющимся по улицам. На толстой доске, установленной на двух кормушках, были разложены комки глины и инструменты. За доской на табуретке сидел наш старый знакомец Цинь Хэ. В большом синем халате, рукава и грудь заляпаны разноцветными пятнами. Весь седой, с неизменным прямым пробором, лошадиное лицо, большие глаза, печальные и глубокие. Когда мы вошли, он поднял голову, глянул на нас, губы шевельнулись, словно он поздоровался. Потом снова оперся руками о щеки и уставился в стену, напряженно что-то обдумывая.
Мы невольно даже дыхание задержали, не смея говорить громко, и ступали осторожно, боясь посторонним звуком нарушить ход мыслей мастера.
Ван Гань повел нас смотреть его творения. Вылепленные заготовки сушились в коровьих кормушках. После просушки они ожидали окраски на длинных деревянных верстаках, устроенных вдоль северной стены. Эти самые разные по облику дети приветствовали нас из кормушек. Еще не покрашенные, они уже выглядели как живые.
Ван Гань потихоньку сообщил нам, что мастер сидит так недвижно почти каждый день; бывает, ночью даже не ложится. Но мог в определенное время, как заводной механизм, браться за комки глины и разминать их на доске, чтобы они все время сохраняли мягкость. Мастер мог иногда целый день просидеть за лепкой одного ребенка, но когда что-то начинало получаться, дело шло очень быстро.
– Я теперь раз продаю его продукцию, так и присматриваю за его домашним хозяйством, – сообщил Ван Гань. – Наконец-то нашел работу по мне, равно как и мастер в конце концов нашел работу себе по вкусу. В быту он очень неприхотлив, – продолжал Ван Гань. – Что перед ним поставишь, то и ест. Я, конечно, даю ему самые питательные продукты, самые полезные для здоровья. Он ведь гордость не только у нас, но и во всем уезде.
