Поспешив вниз, я стал свидетелем впечатляющей сцены, которая разыгрывалась в полутьме просторного подвала. Человек в роли инспектора (а роль свою он знал не понаслышке) резким голосом раздавал фальшивые приказы фальшивым подчиненным, требуя вывести арестованных. Очевидно, до сих пор ничего так и не прояснилось. Хорн, мрачный и угрюмый, стоял, скрестив руки на груди. Он терпеливо ждал неприятной развязки, и стоическое выражение его лица как нельзя лучше подходило ситуации. В полумраке я заметил, как один из товарищей с Гермионовой улицы втихаря жует и проглатывает клочок бумаги. Полагаю, какой-то компромат; возможно, всего лишь имена и адреса. Настоящий, верный „товарищ“. Но скрытое злорадство, которое порой таится на дне людского сочувствия, заставило меня усмехнуться этому совершенно непрошенному представлению.
В остальном рискованный эксперимент или, если вам угодно, театрализованная акция, похоже, провалилась. Длить этот спектакль не имело смысла; но объяснение поставило бы нас в неудобное и даже опасное положение. Парень, который съел записку, будет в ярости. Ребята, что пустились наутек, тоже разозлятся.
К моему пущему раздражению, дверь в другую часть подвала, где находились печатные станки, распахнулась, и появилась наша юная революционерка. Черный силуэт в облегающем платье и большой шляпе возник в мерцающем свете газового фонаря. За ее плечом я различил изогнутые брови и красный шейный платок ее брата.
Только их сейчас и не хватало! В тот вечер они были на любительском концерте в пользу бедняков; но она пожелала уйти пораньше, чтобы по пути домой зайти на Гермионову, якобы поработать. В ее обязанности входило править гранки итальянского и французского изданий „Набата“ и „Смутьяна“».
«Боже мой!» – пробормотал я. Однажды мне довелось пролистать несколько номеров подобных изданий. По мне так трудно представить менее подходящее чтиво для юной леди. В своем роде эти листки были самыми прогрессивными; если под «прогрессивностью» понимать выход за рамки всего разумного и приличного. Один призывал к ликвидации всех общественных и родственных связей; другой пропагандировал планомерные убийства. Этот образ – юная особа, хладнокровно исправляющая ошибки в гранках таких вот мерзостей, – был для меня невыносим, поскольку совершенно не вязался с моими представлениями о женской природе. Мистер Икс пристально посмотрел на меня и продолжил:
«Однако я полагаю, что пришла она главным образом затем, чтобы еще раз испытать силу своих чар на Севрине, по-королевски снизойти до своего коленопреклоненного обожателя. Она знала – и о своей власти, и о его благоговении, и наслаждалась этим абсолютно, осмелюсь выразиться, целомудренно. У нас нет оснований винить ее ни в беспринципности, ни в безнравственности. Ведь женским чарам, как острому мужскому уму, закон не писан. Разве не так?»
Любопытство взяло верх над желанием выразить свое отвращение к этой безнравственной доктрине.
«И что же случилось дальше?» – поспешил спросить я.
Небрежным движением левой руки Икс продолжал медленно крошить кусочек хлеба.
«То, что случилось, – признался он, – в результате спасло ситуацию».
«Она дала вам возможность закончить этот дурной фарс», – предположил я.
«Да, – сказал он, сохраняя невозмутимый вид. – Фарс вскоре закончился. Через пару минут. И закончился удачно. Если бы не она, все могло бы обернуться плохо. Ее брат, разумеется, не в счет. Чуть раньше они незаметно проскользнули в дом. В подвал-типографию вел отдельный вход. Никого там не найдя, она уселась за гранки, думая, что Севрин вот-вот вернется к работе. Но он все не появлялся. Она потеряла терпение, услышала из-за двери шум в другой части подвала и, конечно же, пошла посмотреть, что происходит.
Севрин был с нами. Сначала мне почудилось, что он больше других поражен облавой. На долю секунды его как будто парализовало. Он стоял как вкопанный, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. Одинокий газовый рожок неровно горел рядом с его головой; остальные огни потушили при первом же сигнале тревоги. Из своего темного угла я наблюдал, как выражение озадаченной, взволнованной бдительности появилось на его гладковыбритом актерском лице. Он нахмурил густые брови и досадливо скривил рот. Он был зол. По всей вероятности, он уже просчитал подобный ход в игре, и я пожалел, что с самого начала не доверился ему и не посвятил его в свой план.
