Тем не менее он, видимо, решил доиграть свою роль до конца и не собирался скидывать маску. И только когда он понял, что девушка находится в доме, все его актерское мастерство – и деланное спокойствие, и временно обузданный фанатизм, и маска – все как ветром сдуло приступом паники. С чего бы ему паниковать, спросите вы? Ответ на поверхности. Он вспомнил – или, осмелюсь предположить, никогда и не забывал – о том, что там, на верхнем этаже, Профессор проводит свои опыты в окружении бесчисленных банок из-под „Сухих супов Стоуна“. Пары таких баночек хватило бы, чтобы похоронить нас на месте под грудой кирпичей. Севрин, разумеется, знал об этом. В том, что прекрасно представлял себе, что за человек этот Профессор, сомневаться не приходится. Сколько он перевидал таких персонажей! Или, быть может, он поверил, что Профессор сделает то, что на его месте сделал бы он сам. Так или иначе, эффект был достигнут. Он вдруг заговорил громко и властно:
„Выведите женщину. Немедленно“.
Проговорил он это хрипло, как ворона, – несомненно, сказалось сильное волнение. Через секунду хрипота исчезла. Но эти роковые слова вырвались из сведенного судорогой горла резким, нелепым карканьем. Можно было не отвечать. Спектакль завершился. Но человек, изображавший инспектора, счел необходимым рявкнуть:
„Скоро уведут, вместе с остальными“.
Это была последняя реплика комедийной части этой занимательной истории.
Позабыв обо всех на свете, Севрин шагнул к нему и схватил за лацканы пальто. Видно было, как под тонкой, выбритой до синевы кожей щек гневно ходили желваки.
„Снаружи дежурят ваши люди. Сейчас же уведите даму домой. Слышите? Быстро. А там уже разберетесь с тем, кто наверху“.
„А! Наверху еще кто-то есть, – открыто глумился тот. – Что ж, его приведут немедленно, и он еще успеет застать развязку“.
Но Севрин, не помня себя, на тон даже внимания не обратил.
„Что за идиот вас сюда прислал? У кого там руки чешутся? Испортить все не терпится? Вам что – приказ не растолковали? Вы хоть что-нибудь знаете? Невероятно. Смотрите…“
Он опустил воротник и, засунув руку за пазуху, лихорадочно стал нащупывать что-то под рубашкой, пока не вытащил небольшой квадратный мешочек из мягкой кожи. Видимо, он носил его на шее как нагрудный кошелек, разорванные концы тесемки свисали у него из кулака.
„Загляните внутрь“, – выплюнул он, швыряя кошелек тому в лицо. И сразу же повернулся к девушке. Она стояла за ним молча и совершенно неподвижно. Ее застывшее бледное лицо могло показаться спокойным. Только широко раскрытые глаза были еще больше, еще темнее.
Он говорил быстро, нервно и самоуверенно. Я отчетливо слышал, как он заверил, что сейчас же ей все станет ясно, как белый день. Ничего больше мне разобрать не удалось. Он стоял совсем рядом с ней, но не касался ее даже мизинцем, она же тупо уставилась на него. На мгновение, правда, ее веки опустились медленно и картинно, длинные черные ресницы легли на белую кожу, и казалось, она вот-вот упадет в обморок. Но с места она так и не сдвинулась, даже не покачнулась. Он громко пригласил ее немедленно следовать за ним и, не оглядываясь, направился к двери в конце подвала. И она действительно сделала один-два шага за ним. Конечно, дойти до двери ему не дали. Последовали озлобленные возгласы, завязалась короткая ожесточенная схватка. С силой отброшенный назад, он полетел на нее спиной. Она распростерла руки, изображая смятение, сделала шаг назад, и его голова ударилась об пол как раз рядом с ее ботинком.
Он что-то прорычал в смятении. Но пока он медленно и оцепенело поднимался, истинная картина раскрылась и для него. Мужчина, которому он всунул в руки кожаный мешочек, извлек оттуда узкий голубоватый листок. Он поднял его над головой, и так же, как и после потасовки, воцарилась выжидательная тревожная тишина. Он презрительно бросил бумагу со словами: „Думаю, товарищи, в этом доказательстве нет необходимости“.
Со скоростью мысли девушка схватила порхавший клочок. Развернула обеими руками, просмотрела бумагу. Затем, не поднимая глаз, разжала руки, и листок полетел дальше.
Позже я внимательно рассмотрел сей любопытный документ. Он был подписан весьма высокопоставленной персоной, заверен печатью и завизирован другими высокими официальными лицами нескольких европейских стран. Несомненно, в его ремесле (или лучше сказать „миссии“?) такая охранная грамота могла быть полезна. Даже полиция – за исключением самых высоких чинов – знала его как Севрина, знаменитого анархиста.
