Однако с появлением девицы он определенно встревожился. Это было очевидно. И тревога, как я мог заметить, лишь возросла. Выражение его лица изменилось на удивление резко. И я не мог понять почему. Я еще ни о чем не догадывался и попросту удивился столь разительной перемене в его лице. Он, конечно же, не мог знать, что она была в другой части подвала; но это едва ли объясняло эффект, который произвело ее появление. На секунду показалось, что он вдруг сделался слабоумным. Он разинул рот, будто хотел закричать или просто ахнуть. Но закричал другой. Другим оказался героический товарищ, тот самый, что проглотил записку. С присутствием духа, достойным уважения, он издал предостерегающий вопль:
„Это полиция! Назад! Назад! Бегите и заприте за собой дверь!“
Предостережение было как нельзя кстати, но вместо того чтобы скрыться, девушка продолжала идти вперед, а за ней следовал ее длиннолицый братец в твидовом пиджаке и бриджах – в этом костюме он, бывало, развлекал приунывший пролетариат комическими куплетами. Она не то чтоб не расслышала – в слове „полиция“ невозможно ошибиться, – но будто просто не в силах была остановиться. В ее походке не было легкости и напора видной анархистки-дилетантки, блистающей среди привыкших к бедности профессиональных борцов. Напротив, она вздернула плечи и плотно прижала локти к бокам, словно пыталась съежится внутрь себя.
Она не сводила глаз с Севрина: полагаю, в этот момент она видела в нем мужчину, а не анархиста. И все шла вперед, что в целом – вполне в порядке вещей. При всей напускной независимости девушки ее сословия привыкли думать, что их как-то особенно оберегают, и, в общем, так и есть. Этим чувством защищенности объясняется девять из десяти смелых выходок, которые они себе позволяют. В лице ни кровинки. Настоящее привидение! Только представьте: до нее вдруг доходит жестокая правда, что теперь она – человек, которому приходится убегать от полицейских! Однако причиной ее бледности было скорее негодование, впрочем, были и некоторые опасения за неприкосновенность своей личности, и даже смутный страх грубой силы. Она, само собой, обратилась к мужчине, коим по собственной прихоти восхищалась и перед которым вроде как благоговела, – к мужчине, который не может спасовать и выручит ее из любой передряги».
«Но, – вскричал я, изумленный этим заключением, – если бы это происходило на самом деле – а ведь она и не знала, что это спектакль, – чего она могла от него ожидать?»
Ни один мускул не дрогнул на лице мистера Икс.
«Бог его знает. Мне представляется, что за всю ее жизнь это очаровательное, великодушное и независимое создание не посетила ни одна искренняя мысль; то есть мысль, ни связанная с мелким человеческим тщеславием, ни продиктованная некими общепринятыми представлениями. Так или иначе, но, пройдя несколько шагов, она протянула руку онемевшему Севрину. И это, по крайней мере, не было жестом. То было естественное движение. Чего она от него ждала, кто его знает? Видимо, невозможного. С уверенностью могу сказать, что того, на что он решился еще до ее протянутой в открытой мольбе руки, она не ожидала. Руки протягивать было уже не обязательно. С того момента, как он увидел, что она входит в подвал, он принял решение пожертвовать своей будущей карьерой и сбросить непроницаемую, накрепко прилипшую к нему маску, которую он носил с такой гордостью и…»
«Вы хотите сказать, – в недоумении перебил я, – что это Севрин был тем самым…»
«Да. Самым последовательным и опасным, самым коварным из осведомителей. Профессионалом, просчитывающим каждый шаг. Гением вероломства. К счастью для нас, это был уникальный персонаж. Я же говорю – фанатик. Опять-таки к счастью для нас, он влюбился в доведенные до совершенства невинные жесты этой девушки. Будучи сам актером до мозга костей, он, вероятно, верил в абсолютную ценность условных знаков. То, что этот профессионал угодил в такую дурацкую западню, можно объяснить лишь тем, что два столь всепоглощающих чувства не могут ужиться в одном сердце. Увидев, что опасность угрожает той, что, пусть неосознанно, была вторым актером в этой комедии, он утратил и дальновидность, и проницательность, и умение бесстрастно оценивать ситуацию. Более того, в первый момент он даже перестал владеть собой. Но сумел взять себя в руки, подчиняясь необходимости немедленно что-то предпринять – необходимости, которая казалась ему неотложной. Но что именно? Понятное дело, как можно скорее вытащить ее из этого дома. Намерение это овладело всем его существом. Я вам говорил, что он жутко перепугался. Но боялся он не за себя. Совершенно непредвиденная и преждевременная облава удивила и раздосадовала его. Можно даже сказать – взбесила. Финальную сцену своих предательств он привык разыгрывать с такой искусностью, что его репутация революционера оставалась незапятнанной.
