Идейным вдохновителем этой группы был фанатик социальной революции. Он уже умер. Он был гениальным гравером и офортистом. Вы наверняка видели его работы. Они сейчас пользуются большим спросом среди отдельных любителей. Он начал с революции в своем искусстве и стал настоящим революционером после того, как его жена и ребенок умерли в нужде и страданиях. Он говорил, что их убила буржуазия – эти зажравшиеся упыри. И чистосердечно в это верил. Он по-прежнему работал художником и вел двойную жизнь. Высокий, костлявый и смуглый, с длинной каштановой бородой и глубоко посаженными глазами. Вы наверняка его видели. Его звали Хорн».
Вот это меня ошарашило. Я, конечно, знавал когда-то Хорна. Могучий, косматый, как цыган, в высоком цилиндре, закутанный в красный шарф, в длинном поношенном пальто, застегнутом на все пуговицы. Он восторженно вещал о своем искусстве и производил впечатление человека, балансирующего на грани безумия. Его работы ценил небольшой круг знатоков. Кто бы мог подумать, что этот человек… Невероятно! И все-таки не так-то сложно было в это поверить.
«Видите ли, – продолжал Икс, – эта группа занималась агитационной работой, а также выполняла другие задания в исключительно благоприятных условиях. Это были люди в высшей степени опытные и решительные. Но в определенный момент мы, наконец, поняли, что почти все планы, подготовленные на Гермионовой улице, срываются».
«Кто это „мы“?», – уточнил я.
«Товарищи в Брюсселе – в центре, – торопливо сказал он. – Какую бы мощную акцию не задумывали на Гермионовой улице, она была обречена на провал. Спланированные наилучшим образом манифестации в любой точке Европы почему-то срывались. Это было время всеобщей активности. Не нужно думать, что все наши провалы были громкими – с арестами и судебными слушаниями. Это не так. Зачастую полиция работала тихо, почти тайно, путем контринтриг разрушая наши комбинации. Без арестов, шума, без привлечения общественного внимания и разжигания страстей. Сложная и тонкая работа. Однако в то время полиция стала подозрительно удачлива повсюду – от Средиземноморья до Балтии. Что не могло не раздражать и уже казалось опасным. В конце концов мы пришли к выводу, что в лондонском подполье завелись неблагонадежные элементы. И я поехал туда с целью попробовать разобраться с этим без лишнего шума.
Первым делом я нанес визит уже известной вам сеньорите Дилетанте анархистского движения. Встретила она меня более чем любезно. Я решил, что о химической и прочей деятельности на верхнем этаже дома на Гермионовой улице она не осведомлена. Видимо, из всех «занятий» анархистов ей было известно только об издании агитационных материалов. Во всем ее поведении читались обычные симптомы холодного исступления, свойственные подобным натурам. И из-под пера ее вышло немало пылких статей с апокалиптическими концовками. Я видел, как она упивалась собой – об этом говорили и жесты, и смертельно серьезное выражение лица.
Большие глаза, высокий лоб, голова, как у античной скульптуры, увенчанная копной великолепных каштановых волос, которые она укладывала в затейливую прическу, невероятно красящую ее, – все это складывалось в удивительно цельный образ. Здесь же был ее брат, бровастый юноша в красном шейном платке. Меня поразило, что этот задумчивый юноша, казалось, пребывал во мраке неведения обо всем, что его окружало, да и о себе самом. Спустя некоторое время в комнату вошел высокий молодой человек. Гладко, до синевы, выбритый, с тяжелым, волевым подбородком – в облике вошедшего было что-то от молчаливого трагика или фанатичного священника – такой, со сдвинутыми черными бровями, ну вы понимаете. Очень импозантный молодой человек. Первым делом он обменялся со всеми крепким, энергичным рукопожатием. Юная леди подошла ко мне и шепнула с нежностью: „Товарищ Севрин“.
Я видел его впервые. Едва обмолвившись с нами, он сел рядом с девушкой, и они тут же углубились в серьезный разговор. Она подалась из глубокого кресла вперед и положила изящный округлый подбородок на прекрасную белую руку. Он внимательно смотрел ей в глаза. Весь их вид говорил о сердечной связи, настоящей и глубокой, как перед лицом смерти. Полагаю, преданность передовым идеям и революционному произволу она считала неполной без любви к анархисту, в которой себя и убедила. А он, повторюсь, был очень импозантен, несмотря на свойственную фанатикам чернобровость. Пару раз взглянув на них украдкой, я убедился в подлинности его чувств. Если говорить о даме, то ее движения, в которых читались достоинство и сладострастие, снисходительность и обаяние, уступчивость и сдержанность, были безукоризненны, может быть даже слишком правдоподобны. Так она себе представляла проявления настоящей любви и воплощала это представление с большим искусством. И в этом смысле она, вне всяких сомнений, тоже была искренна. Поза, но – идеальная!
