Все знают старину Паскуале. Потрепанный старикашка вечно снует между столиками кафе, предлагая посетителям сигареты и спички, сигары, почтовые открытки. В общем, тот еще прохвост. Граф увидел, как седовласый небритый прохиндей вошел в кафе. Стеклянный сундучок на кожаном ремне висел у него на шее. По слову официанта он с неожиданной прытью рванул к молодому человеку, огибая столики. Молодому человеку понадобилась сигара, и она была предоставлена с величайшей угодливостью. Когда старый пройдоха уже ковылял к выходу, Граф вдруг подозвал его.
Паскуале приблизился с угодливо-почтительной улыбочкой, которая плохо гармонировала с алчно бегающими глазками. Оперев сундучок на стол, он, не говоря ни слова, открыл стеклянную крышку. Граф выбрал пачку сигарет и, исполненный жгучего любопытства, спросил как можно более небрежно:
– Скажи мне, Паскуале, кто этот молодой сеньор?
Пройдоха заговорщически склонился над коробкой.
– Это, сеньор Граф, – не поднимая глаз, он деловито перекладывал свои вещички, – это молодой кавалер из очень знатной семьи, родом из Бари. Здесь он учится в университете. И еще он старший – капо, в компании молодых людей – очень хороших молодых людей.
Он сделал паузу, напыжился, гордый своей осведомленностью, и осторожно пробормотал поясняющее все слово:
– Каморра, – и захлопнул крышку, – могущественная каморра, – выдохнул он, – даже преподаватели относятся к ней с уважением… одна лира и пятьдесят чентезимо, сеньор Граф.
Наш друг расплатился золотой монетой. Пока Паскуале искал сдачу, Граф обратил внимание, что молодой человек, несколько слов о котором так многое прояснили, тайком следил за платежом. Когда старый бродяга удалился со своим скарбом, Граф рассчитался с официантом и остался сидеть. Какое-то оцепенение, сказал он, нашло на него.
Наш «молодой человек» тоже расплатился по счету и, пересекая ряды столов, направился к зеркалу на ближайшей к Графу колонне. Он был во всем черном, и только бабочка была темно-зеленой. Граф оглянулся, и зловещий блеск в глазах другого испугал его. Молодой кавалер из Бари (если верить Паскуале, хотя он известный лгун) поправлял перед зеркалом бабочку и шляпу, приговаривая так, что было слышно только Графу. Он цедил сквозь зубы с тем оскорбительным ехидством, что порождается полнейшим презрением, при этом рассматривая себя в зеркале:
– Ха! Так у тебя было с собой золото, старый ты плут, жулик, старый негодяй! Но я еще с тобой поквитаюсь!
Злоба на его лице погасла, как гаснет вспышка молнии, и с мрачно-бесстрастной физиономией он вразвалочку вышел из кафе.
Рассказав этот последний эпизод, бедный Граф, дрожа, обмяк в кресле. Лоб его покрылся испариной. В самой сути этой злобы была какая-то беспредельная дерзость, которая потрясла даже меня. Представляю, каково было Графу при его чрезмерной чувствительности. Уверен, только природная утонченность помешала Графу вульгарно умереть от апоплексического удара прямо в кафе. Скажу без иронии, мне даже пришлось скрыть от него глубину моего сострадания. Он избегал всего чрезмерного, а мое сочувствие было поистине безграничным. Я не удивился, узнав, что неделю он пролежал в постели. Едва поправившись, он начал приготовления, чтобы покинуть Южную Италию навсегда.
И это при его твердом убеждении, что в другом климате он не протянет и года!
Мои аргументы не возымели ни малейшего эффекта. Его бегство было вызвано не страхом, хотя он как-то обмолвился: «Вы, видимо, не знаете, что такое каморра, мой дорогой друг. Теперь я для них мишень». Он не боялся того, что может произойти с ним. Однако его обостренное чувство собственного достоинства подверглось унизительному поруганию. Этого Граф не мог перенести. Ни один самурай с самым притязательным кодексом чести не готовился бы к харакири с большей решимостью. Для бедного Графа возвращение домой было равносильно самоубийству.
Есть такая формула неаполитанского патриотизма, предназначенная, я полагаю, для иностранцев: «Vedi Napoli e poi mori – увидеть Неаполь и умереть». Это выражение бьющего через край тщеславия, а все чрезмерное претило изысканной умеренности бедного Графа. И все же, когда я провожал его на вокзале, я поймал себя на мысли, что он, как это ни удивительно, поступает в полном соответствии с пафосом этой фразы. Vedi Napoli!.. Он увидел его, увидел во всей полноте – и теперь отправляется умирать. Он отбывает в свою могилу на шикарном поезде Международной компании спальных вагонов, через Триест и Вену.
Когда четыре длинных мрачных вагона двинулись от перрона, я снял шляпу со скорбным чувством, что отдаю дань уважения похоронному кортежу. Основательно постаревший, каменно-неподвижный профиль Графа уплывал от меня в освещенном окне – vedi Napoli e poi mori.
