Неожиданно Граф почувствовал, что парализующее давление ножа исчезло. Открыв глаза, он увидел, что остался один. Никакого движения вокруг слышно не было. Похоже, «молодой человек» беззвучно удалился, но жуткое ощущение, что нож приставлен, оставалось еще некоторое время. Граф почувствовал слабость. Он едва успел добраться до скамейки. Он как будто долгое время сдерживал дыхание. Рухнув на скамью, он не мог отдышаться после перенесенного потрясения.
Тем временем оркестр чрезвычайно бравурно исполнял замысловатый финал, завершившийся потрясающим крещендо. Все это Граф слышал как во сне, издалека, будто у него заложило уши. Затем, словно набежавший ливень, прокатились бурные аплодисменты тысяч рук. Наступившая полная тишина привела его в чувство.
Трамвай, напоминающий длинный стеклянный ларец, промчался в шестидесяти ярдах от того места, где Граф был ограблен. Пассажиры сидели освещенные, как на сцене. За ним проследовал еще один трамвай, потом другой – в обратном направлении. Слушатели оркестра начали расходиться. Они заходили в аллею небольшими группами, болтая на ходу. Граф уселся и пытался спокойно осмыслить, что же с ним произошло. Отвращение к случившемуся опять сдавило грудь. Насколько я понял, Граф испытывал отвращение к самому себе. И должен заметить, совершенно не из-за своего поведения. В действительности, если верить его пантомиме, Граф вел себя безупречно. Нет, причина не в этом. Ему не было стыдно. Граф был травмирован не столько ограблением, сколько тем, что именно ему довелось стать жертвой оскорбительного унижения. Его спокойствие было беспардонно нарушено. Утонченное и доброжелательное мировосприятие, которое он пестовал всю свою жизнь, было грубейшим образом попрано.
Тем не менее на этой стадии, прежде чем «клинок вошел глубже», ему удалось вернуть себе относительное спокойствие. Возбуждение немного улеглось, и Граф почувствовал, что ужасно голоден. Да, голоден. Буря пережитых эмоций возбудила просто зверский аппетит. Он покинул скамейку и побрел, пока не обнаружил, что вышел из парка и находится на остановке перед стоящим трамваем. Не вполне понимая, как здесь очутился, Граф сел в трамвай, словно подчиняясь неведомой инстинкту. Все это было как во сне. К счастью, в карманах нашлась мелочь, чтобы оплатить проезд. Потом трамвай остановился, все стали выходить, Граф тоже вышел. Он узнал площадь Сан-Фердинанда. Странно, но ему не пришло в голову взять такси и вернуться в отель. Он стоял на площади, как потерянный пес, и в его затуманенном сознании билась одна отчетливая мысль – как бы побыстрее что-нибудь съесть.
Граф вдруг вспомнил о двадцатифранковой монете. Он объяснил, что французский золотой у него уже около трех лет. Он привык иметь его при себе, так, на всякий случай. Любой может стать жертвой карманника, но дерзкое, унизительное ограбление – совершенно другое дело.
Он увидел перед собой монументальную арку галереи Умберто на вершине знаменитой лестницы. Не теряя времени, Граф поднялся по ней и зашагал в направлении кафе Умберто. Все столики на улице были заняты – посетители выпивали на свежем воздухе. Но поскольку Граф хотел есть, он зашел в кафе. Помещение было разделено рядами квадратных колонн, облицованных высокими зеркалами. В ожидании ризотто Граф уселся в красное плюшевое кресло напротив одной из колонн. Мысли его опять вернулись к ужасному приключению.
Он думал о мрачном хорошо одетом молодом человеке, с которым он встретился взглядом в толпе у оркестра. Граф был уверен, что это и был грабитель. Мог ли он узнать его при встрече? Едва ли. Да он и не хотел встретить его снова. Лучше просто забыть это гнусное происшествие.
Граф беспокойно огляделся вокруг – где же его ризотто? И вдруг! Слева, напротив стены, – тот самый молодой человек. Он был один, на столе стояла бутылка какого-то вина или ликера и вода со льдом. Гладкие оливковые щеки, красные губы, черные как смоль усики галантно загнуты вверх. Блестящие черные глаза, слегка навыкате и затененные длинными ресницами, оставляли странное впечатление властного недовольства, которое можно увидеть лишь на бюстах некоторых римских императоров – несомненно, это был он. Ну точно, его тип. Граф торопливо отвел взгляд. Молодой офицер, читающий газету неподалеку, выглядел так же. Тот же тип. Два молодых человека, игравшие в шашки в другом конце зала, имели похожие черты…
Граф опустил голову, в глубине сердца страшась, что образ этого парня станет преследовать его вечно. Он приступил к ризотто. Вскоре он услышал, как молодой человек слева от него позвал официанта раздраженным голосом.
На его зов бросился не только его официант, но и двое других, обслуживавших соседние ряды. Вообще-то такое подобострастное рвение было несвойственно официантам кафе Умберто. Молодой человек буркнул что-то, и один из официантов понесся к ближайшей двери, крича в галерею: «Паскуале! Паскуале!»
