Ни один мускул не дрогнул на лице Нормана. Он уставился себе под ноги и, казалось, ничего не слышал. Прошло какое-то время, прежде чем он поднял голову и небрежно пробормотал:
– У вас нет никаких оснований в чем-либо меня подозревать.
„Зачем он это сказал?“ – подумал Капитан. Норман же тотчас добавил:
– Мой груз должен быть доставлен в английский порт.
Последнее слово он произнес с хрипотцой. Капитан задумался: „Он прав. Искать тут нечего. И у меня нет оснований его подозревать. Но зачем же тогда стоять в тумане под парами? И почему, заслышав наше приближение, он не подал никаких признаков жизни? Значит, совесть у него нечиста, а как иначе? Заметив лотовых, он вполне мог понять, что это военный корабль.
Действительно – почему? А что, если я спрошу его напрямик и посмотрю на его реакцию? – продолжал размышления Капитан. – Так или иначе он себя выдаст. Да, тип запойный, это точно. Пить-то пьет, но ловко врать это ему не мешает“. Капитан был из тех, кого необходимость уличать во лжи тяготила нравственно и едва ли не физически. Он весь сжимался от презрения и отвращения, и одолеть их ему не давала даже не высокая нравственность, а скорее темперамент.
Поэтому он вышел на палубу, где в официальном порядке собрал для инспекции команду корабля. Именно такими он их себе и представлял, слушая доклад боцмана. И отвечая на его вопросы, они точно придерживались истории, изложенной в судовом журнале.
Он дал им разойтись. Впечатление складывалось такое: все как на подбор; каждому пообещали пригоршню монет, если все пройдет гладко; все немного встревожены, но не напуганы. Похоже, никто не проболтается. За свою жизнь они не опасались. Слишком хорошо они знали Англию и английские порядки!
Он встревожился, заметив, что рассуждает так, будто смутные сомнения уже переросли в уверенность. Хотя на деле для его умозаключений не было ни малейших оснований. Им просто нечего скрывать.
Он вернулся в штурманскую рубку. Норман оттуда так и не выходил; едва заметная перемена в осанке, более дерзкий взгляд остекленевших голубых глаз навели Капитана на мысль, что парень урвал-таки возможность сделать глоток-другой из припрятанной где-то бутылки.
Он также заметил, что, встречаясь с ним взглядом, Норман делает нарочито удивленное лицо. По крайней мере оно казалось нарочитым. Ничему нельзя доверять. И тут англичанин с ошеломляющей ясностью ощутил, что все это – сплошной обман, прочный, как стена, и до правды не докопаться. Ему даже померещилась уродливая гримаса этой убийственной лжи, поглядывающей на него с циничной усмешкой.
– Полагаю, – заговорил капитан неожиданно, – вас удивляют мои разбирательства, но ведь я вас и не задерживаю, верно? Вы же не рискнете уйти в таком тумане?
– Да я понятия не имею, где мы, – убедительно выпалил Норман. – Ни малейшего.
Он осмотрелся, будто впервые видел рубку и все ее содержимое. Капитан поинтересовался, не заметил ли он какие-либо необычные дрейфующие объекты.
– Объекты! Какие еще объекты? Мы несколько дней пробирались вслепую, на ощупь.
– На нашем пути туман иногда прояснялся, – заметил капитан. – Мы кое-что обнаружили, и вот что я об этом думаю.
И он вкратце рассказал ему свою версию. Капитан услышал резкий, как сквозь сжатые зубы, вдох. Норман стоял, опершись рукой о стол, не шелохнувшись, не говоря ни слова. Стоял как громом пораженный. Затем выдавил нелепую улыбку.
Или Капитану она показалось нелепой. Имело ли это значение или было пустым кривлянием? Он не знал, уверенности не было. В этом мире не осталось правды, она словно растворилась, поглощенная чудовищной подлостью, в которой этот человек был виновен. Или не виновен.
– Вот так по-своему некоторые и понимают нейтралитет. Расстреливать таких мало, – выдержав паузу, сказал Капитан.
– Да, да, да, – поспешно согласился Норман, а затем добавил неожиданно мечтательно. – Впрочем…
Притворялся ли он пьяным или, наоборот, пытался выглядеть трезвым? Взгляд его был прямым, но каким-то остекленевшим. Из-под пшеничных усов видны были плотно сжатые губы, но они подергивались. Или не подергивались? И почему он кажется таким поникшим?
– Никаких „впрочем“ тут быть не может, – сурово произнес Капитан.
Норман выпрямился и вдруг сам показался суровым.
– Согласен. Но как быть с искусителями? Вот кого надо поубивать. Сколько их – четыре, пять, шесть миллионов… – мрачно сказал он, но миг спустя его голос уже звучал жалобно. – Но мне лучше попридержать язык. Вы меня в чем-то подозреваете.
– Нет, не подозреваю, – заявил Капитан.
Он ни секунды не колебался. В тот момент он был совершенно уверен. Спертый воздух рубки был пропитан чувством вины, дерзкой ложью, бросающей вызов разоблачению, пренебрегающей простейшими понятиями о добре и зле, попирающей все человеческие чувства, всякие представления о порядочности, любые мыслимые приличия.
Норман сделал глубокий вдох.
