Сердце подскочило к горлу и тотчас ушло в пятки. Звонок! Кто? Зачем? Ему захотелось выскочить на лестницу и крикнуть прислуге: «Нет дома! Уехал за границу!» Любую отговорку. Он не мог никого видеть. Только не сегодня. Лучше завтра… Прежде чем Хёрви смог вырваться из оцепенения, которое окутало его, словно свинцовый лист, он услышал, как много ниже, будто в недрах земли, тяжело закрылась дверь. Дом содрогнулся сильнее, чем от раската грома. Он стоял неподвижно и хотел только одного – стать невидимым. В комнате было очень холодно. Он и не думал, что способен на такие чувства. Однако от людей не скрыться: придется встречать их, беседовать, улыбаться. Он услышал, как уже совсем рядом другая дверь – дверь гостиной – открылась и снова захлопнулась. На гновение ему показалось, что он вот-вот упадет в обморок. До чего ж нелепо! Нужно уметь справляться с подобными ситуациями. Послышался голос. Он не мог разобрать ни слова. Голос раздался снова. Этажом ниже послышались шаги. Пропади оно пропадом! Неужели он обречен слышать этот голос и эти шаги всякий раз, когда кто-то говорит или ходит? Он подумал: «Это как наваждение. Будет преследовать с неделю или около того. Пока не удастся забыть. Забыть! Забыть!» Шаги слышались все ближе – уже на втором пролете. Прислуга? Хёрви прислушался, затем, словно ему издали прокричали что-то страшное и невообразимое, он, стоя в пустой комнате, внезапно проревел в ответ: «Что?! Что?!» – да таким зверским голосом, будто хотел сам себя поразить. Шаги стихли перед дверью. Он застыл с разинутым ртом, исступленный и обездвиженный, человек в эпицентре катастрофы. Дверная ручка дрогнула. Ему показалось, что стены вокруг него рушатся, что мебель вот-вот его придавит. Потолок на мгновение странно накренился, высокий платяной шкаф готов был опрокинуться. Хёрви уцепился за что-то – это была спинка стула. Что ж, он вверит себя стулу. Эх! Будь оно все проклято! Он сильнее сжал пальцы.
Огненная бабочка, замершая в пасти бронзового дракона, вдруг полыхнула, озарив все грубым слепящим светом, в котором он едва различил фигуру жены, стоявшей прямой спиной к закрытой двери. Он смотрел на нее и не мог расслышать ее дыхания. На нее падал резкий, безжалостный свет, и он был поражен, что она оставалась непоколебимо прямой даже в этом палящем сиянии, объявшем ее раскаленным маревом. Если бы она растворилась в нем так же внезапно, как возникла, он бы не удивился. Он смотрел и вслушивался, но его окружала абсолютная тишина, как если бы он оглох в одночасье, а зрение утратило остроту. Затем слух вернулся, сверхъестественно острый. Он услышал, как дождь стучит по подоконникам за опущенными ставнями, а ниже, далеко внизу, в рукотворной бездне площади, приглушенно грохочут колеса и хлюпают по лужам копыта. Он также услышал стон, очень отчетливо, в той же комнате, совсем близко.
Он подумал с тревогой: «Это, наверное, у меня вырвалось», – и в то же мгновение женщина отошла от двери, твердо прошагала прямо перед ним и села в кресло. Он узнал эту походку. Никаких сомнений. Она вернулась! С губ его чуть было не слетело: «Иначе и быть не могло!» – так внезапно и безошибочно постиг он непоколебимую природу этой женщины. Ничто не могло ее уничтожить и ничто, кроме его собственной гибели, не могло от нее избавить. Она была воплощением тех кратких мгновений, которые всякий мужчина собирает в копилку грез, сокровенных мечтаний, цементирующих самые ценные, самые надежные его иллюзии. Он вглядывался в нее с внутренним трепетом. Таинственная, многозначительная, преисполненная сокровенных смыслов, она была похожа на идол. Он вглядывался, чуть подавшись вперед, как будто открывал в ней черты, которых не замечал прежде. Безотчетно он сделал шаг ближе. Еще шаг. Но, увидев ее красноречивый решительный жест, остановился. Она подняла вуаль. Так рыцарь поднимает забрало.
Чары рассеялись. Его встряхнуло, как будто взрывная волна выбила его из состояния транса. Впечатления были даже более ошеломительные и яркие; перемена, произошедшая в нем, имела несравнимо более личный характер. Он как будто оказался в этой комнате только теперь, вернувшись после дальнего путешествия. Он почувствовал, что некая важная часть его существа в одно мгновение вернулась в его тело, возвратилась, наконец, из жестокого и скорбного края, из пристанища обнаженных сердец. Пробуждение встретило его горьким смехом недоумения, незнающим дна презрением и избавившейся от чар уверенностью в защищенности. Его взору на миг открылось движение неодолимой силы, и он осознал всю несостоятельность своих убеждений – ее убеждений. Ему казалось, что теперь он уже никогда не сможет ошибиться. Открывшийся ему внутренний закон не позволит сбиться с истинного пути. Эта убежденность не вызывала в нем восторга, он смутно осознавал ей цену: в этом торжестве непреложных принципов, в этой победе, вырванной на грани катастрофы, чувствовался холод смерти.
