«Ха!» – ликование читалось на его безусом лице с приплюснутым, как у мопса, носом. Он широко расставил худые длинные ноги и пустился в объяснения: «Ты удивлен? Для компании я обязан делать все, что в моих силах. Расходы – бешеные. Суди сам, наш агент в Орте сообщает, что компания тратит пятьдесят тысяч фунтов на рекламу по всему миру! Надо ж показать товар лицом – как тут сэкономишь? Нет, ты послушай. Когда я вступил в должность, в хозяйстве не было даже катера. Уж как я его выпрашивал, в каждом письме напоминал, и получил-таки, наконец. А вот механик, которого они прислали, продержался всего два месяца, потом пришвартовал катер в Орте и сбежал. Нашел себе местечко посытнее на лесопилке, вверх по реке, – да и черт с ним. Но с тех самых пор – одна и та же песня. Любой проходимец, будь то шотландец или янки, гораздый величать себя механиком, поступает на восемнадцать фунтов в месяц, а потом, глядишь, его и след простыл. Хорошо, если не сломал ничего напоследок. Слово даю, ко мне приходили наниматься такие типы, что не могли отличить котла от топки. А этот парень свое дело знает, и я не собираюсь его отпускать. Ясно?»
Чтобы усилить впечатление от своей тирады, он даже легонько толкнул меня в грудь. Я, однако, научился не обращать внимания на своеобразные манеры Гарри Джи и хотел лишь узнать, с какой стати он решил, что механик анархист.
«Да ладно, – ухмыльнулся управляющий. – Представь, вдруг ты видишь, как среди прибрежных кустов крадется босой бродяга. А меньше чем в миле от острова полная шхуна черномазых спешит уйти подальше в море. Не с неба же он свалился? А ему неоткуда больше взяться – либо с неба, либо из Кайенны. Меня не проведешь. Я как только эту подозрительную игру заметил, сразу сказал себе: беглый каторжник. Для меня это было так же очевидно, как то, что ты сейчас стоишь передо мной. Вот я и пришпорил прямо на него. Он продержался чуток на песчаном выступе, выкрикивая „Monsieur! Monsieur! Arrêtez!“, но в последний момент сорвался и побежал сломя голову.
А я про себя говорю: „Э, брат, я тебе рога-то пообломаю“. И тут же припустил за ним, преграждая все пути к бегству. Постепенно оттесняя к морю, я в конце концов настиг его на отмели. Он стоял по щиколотку в воде, а за ним только море да небо. Мой конь бил песок копытом и тряс головой в ярде от него.
Он скрестил руки на груди и эдак отчаянно выпятил подбородок – видали прощелыгу! Но меня-то на эти фокусы не купишь.
„Да ты беглый каторжник“, – говорю.
Когда он услышал французский, у него отвисла челюсть и он изменился в лице.
„Я ничего не отрицаю“, – сказал он, не в силах отдышаться, ведь моя лошадь заставила его хорошенько побегать. Я спросил, что он здесь делает. Наконец, он перевел дух и объяснил, что ищет ферму, которая, если он правильно понял (из разговоров людей на шхуне, судя по всему), находится где-то неподалеку. Тут я громко рассмеялся, чем привел его в замешательство. Так его обманули? Поблизости нет никакой фермы?
А я все смеялся и смеялся. Он шел пешком, и, ясное дело, первое же стадо быков втоптало бы его в землю. У пешего человека, который попадется быкам на пастбище, нет ни малейшего шанса.
„Тебе еще повезло, что я на тебя наткнулся, я ведь жизнь тебе спас“, – говорю. „Может, и так, – отозвался он, – только вот мне показалось, что вы решили забить меня копытами“. Я уверил его, что при желании это не составило бы труда. И тут в воздухе повисла пауза. Я загнал его в воду, но теперь, хоть убей, не знал, что с ним делать. Мне пришло на ум спросить, за что его сослали. Он повесил голову.
„За что? – говорю. – Воровство? Убийство? Изнасилование?“ – Мне хотелось услышать, что он сам на это скажет, хотя, конечно, я не сомневался, что он соврет. Но в ответ я услышал только:
„Думайте, что хотите. Я ничего не буду отрицать. В этом нет никакого толку“.
Я оглядел его повнимательней, и тут меня осенило.
„Там ведь и анархистов держат, – сказал я, – наверно, ты один из них“.
„Я ничего не отрицаю, monsieur“, – повторил он.
Такой ответ заставил меня подумать, что он, может, и не анархист. Эти чертовы психи так гордятся собой, что будь он одним из них, то, скорей всего, признался бы сразу.
„Кем ты был до каторги?“
„Ouvrier, – ответил он. – И, смею заметить, – неплохим рабочим“.
Тут уж я решил, что он все-таки анархист. Они ж в основном из рабочего класса, так ведь? Ненавижу бомбометателей, этих малодушных тварей. Я уже было решил повернуть лошадь и оставить его умирать от голода или потонуть – пусть сам выбирает. Добраться до меня у него не выйдет – на другой конец острова его не пропустит стадо. Но что-то дернуло меня спросить:
„Так чем ты занимался?“
Мне было плевать, ответит он или нет. Но когда он мгновенно отрапортовал: „Mécanicien, monsieur“, – я чуть не подпрыгнул в седле. Неисправный катер простаивал в устье вот уже три недели. Мой долг перед компанией был очевиден. Он тоже заметил мою неожиданную реакцию, и минуту-другую мы смотрели друг на друга как завороженные.
„Садись в седло позади меня, – сказал я. – Приведешь в порядок мой паровой катер“.
