В таких выражениях достопочтенный управляющий хозяйством Мараньон рассказал мне о появлении предполагаемого анархиста. Отпускать он его не собирался – из чувства долга перед компанией. А с такой кличкой работу в Орте точно не найти. Вакерос, когда им случалось покидать ферму, разносили слухи по всему городу. Они понятия не имели, что значит «анархист» и что такое Барселона, и называли его Анархист Барселонский, будто
«И заметь, – добавил он, немного помолчав, – он этого не отрицает. Тут нет никакой несправедливости. Он ведь беглый каторжник, как ни крути».
«Но жалованье-то вы ему платите?» – спросил я.
«Жалованье! На что ему здесь деньги? От меня он получает еду и одежду. В конце года я дам ему что-нибудь, конечно. Не думаешь же ты, что я найму преступника и стану платить ему, как честному работяге? Я действую исключительно в интересах компании».
Я согласился, что раз уж на рекламу уходит более пятидесяти тысяч в год, то режим жесточайшей экономии просто необходим. Управляющий хозяйством Мараньон одобрительно крякнул.
«И вот что я тебе скажу, – продолжал он, – знай я точно, что он анархист, и осмелься он попросить у меня денег, я б ему пинка отвесил. Впрочем, не пойман – не вор. Я бы охотно поверил, что он попросту пырнул кого-то ножом, при смягчающих обстоятельствах, – вполне себе по-французски, знаешь ли. А вот эти кровожадные идеи, что надо, мол, избавиться от закона и порядка во всем мире, приводят меня в бешенство. У каждого достойного, уважаемого работяги они почву из-под ног выбьют. Говорю тебе, надо как-то оградить всех, у кого совесть чиста. Таких, как ты или я. Иначе первый попавшийся негодяй будет мне ровней во всем. Разве нет, а? Но это же чушь!»
Он уставился на меня. Я едва заметно кивнул и пробормотал, что определенный смысл в его словах, несомненно, прослеживается.
Основная мысль, которая прослеживалась в рассказах механика Поля, состояла в том, что сущая мелочь может сломать человеку жизнь.
«Il ne faut pas beaucoup pour perdre un homme», – глубокомысленно сказал он мне однажды.
Я передаю эту мысль на французском, поскольку человек этот был родом из Парижа, а вовсе не из Барселоны. В Мараньоне он жил на отшибе, в маленьком сарае с железной крышей и соломенными стенами. Этот сарай он называл mon atelier. Там у него было рабочее место. Ему выдали несколько попон и седло – не то чтобы ему приходилось ездить верхом, просто такими постельными принадлежностями пользовались «руки» фермы – вакерос. Вот и он, словно сын равнин, спал на упряжи, посреди рабочих инструментов, в хаосе ржавых железяк, с переносной кузницей у изголовья, под рабочим столом, с которого свисала закоптелая москитная сетка.
Время от времени я подбрасывал ему свечные огарки, остававшиеся от скудного пайка, что выдавали мне в доме управляющего. Поль принимал их с благодарностью. Он признался, что не любит лежать без сна в потемках, и пожаловался, что сон бежит от него. «Le sommeil me fuit», – заявил он, и эти слова, в которых слышались присущие ему смирение и готовность принимать все как есть, пробудили во мне сочувствие. Я дал понять, что не придаю особого значения его тюремному прошлому.
Однажды вечером он завел разговор о себе. Как только огарок на краю верстака догорел дотла, он поспешил зажечь новый.
Пройдя военную службу в провинциальном гарнизоне, он вернулся в Париж, чтобы снова заняться своим ремеслом. Его работа неплохо оплачивалась. Он с гордостью сообщил, что в скором времени стал зарабатывать не меньше десяти франков в день и уже подумывал открыть свою мастерскую и жениться.
Тут он глубоко вздохнул и замолчал. Затем так же смиренно произнес: «Наверное, я просто плохо себя знал».
На его двадцать пятый день рождения двое друзей по ремонтной мастерской предложили устроить ужин в его честь. Он был необычайно тронут таким участием.
«Я человек скромный, – пояснил он, – но в дружеском общении нуждаюсь не меньше других».
Для пирушки выбрали маленькое кафе на бульваре де ля Шапель. За ужином выпили хорошего вина. Вино было прекрасное. Все было прекрасно, и мир – по его собственным словам – стоил того, чтобы жить. У него были планы на будущее, небольшие сбережения и поддержка лучших на свете друзей. После ужина он предложил заплатить за напитки – должен же был и он внести свой вклад.
Они выпили еще вина. Потом пили ликер, коньяк, пиво, затем снова ликер и снова коньяк. Двое сидящих за соседним столом поглядывали на него так дружелюбно, что он пригласил их присоединиться к веселью.
