Столько он отродясь не пил. Сердце его так и рвалось из груди от счастья, и как только восторг стихал, он торопился заказать еще выпивки.
«Мне казалось, – говорил он в своей смиренной манере, уставившись в пол мрачного жилища, по стенам которого плясали тени, – что я вот-вот окажусь на вершине сказочного блаженства. Еще стаканчик – и я там. Все остальные, кстати, не отставали и пили наравне со мной».
Но случилось непредвиденное. Из-за фразы, брошенной одним из незнакомцев, восторг сменился печалью. Мрачные мысли – des idees noires – закружились у него в голове. Весь мир за стенами кафе стал казаться зловещим и несправедливым местом, где миллионы страждущих бедолаг до конца своих дней обречены на подневольный труд ради тех немногих, кто разъезжает в каретах и живет в роскошных дворцах. Он устыдился своего счастья. Сердце сжалось от мысли о жалком жребии человека. Когда он попытался выразить свои чувства, его голос дрожал от волнения. Он то всхлипывал, то бранился.
Новоиспеченные знакомые не преминули поддержать его праведный гнев. Да, несправедливости в мире и впрямь – через край. И есть только один способ бороться с прогнившим обществом. Распустить эту проклятую лавочку. И пусть весь этот чудовищный балаган взлетит на воздух.
Склонившись над столом, они о чем-то вещали ему громким шепотом, едва ли представляя себе, во что это выльется. Он был пьян в стельку. С неистовым ревом он вдруг вскочил на стол. Бутылки и стаканы полетели на пол, а он завопил: «
Пришел в себя он уже в камере, заключенный под стражу по обвинению в нападении, подстрекательстве и анархистской пропаганде.
Он пристально посмотрел на меня своими светлыми влажными глазами, которые в сумерках казались огромными. Потом тихо добавил: «Скверно, конечно. Но ведь даже тогда я еще мог спастись».
Это вряд ли. Шансы и так были невелики, а молодой адвокат-социалист, который вызвался его защищать, лишил его последней надежды. Напрасно Поль уверял, что он вовсе не анархист, а скромный, порядочный механик, который только рад вкалывать в своей мастерской по десять часов в день. На суде его представили жертвой общества, а его пьяные крики – выражением нескончаемых страданий. Молодой адвокат преследовал свой интерес – этот процесс как нельзя лучше подходил для успешного начала карьеры. Речь защитника была признана блестящей.
Бедняга Поль замолк, сглотнул и подытожил: «Для ранее не судимого я получил максимальный срок».
Я пробурчал нечто подобающее. Он опустил голову и скрестил руки.
«Когда меня выпустили из тюрьмы, – начал он тихо, – я первым делом направился в свою старую мастерскую. Прежде
Поль был удручен. В полном замешательстве стоял он посреди улицы, когда к нему подошел средних лет мужчина и представился механиком. «Я тебя знаю, – сказал он Полю. – Я был на суде. Ты
От того, что с ним так участливо заговорили на улице, Полю заметно полегчало. Он, по-видимому, был из тех, кому поддержка и сочувствие просто необходимы. Мысль, что он нигде не сможет найти работу, привела его в полное отчаяние. Уж если патрон, который знал его как спокойного, порядочного, толкового работника, не хочет иметь с ним дела – о других и думать нечего. Это было ясно как день. Полиция не спускает с него глаз и не замедлит предупредить любого, кто решится ему помочь. Внезапно он почувствовал себя совершенно беспомощным и никому не нужным. И он последовал за человеком средних лет в маленькое кафе за углом, где они познакомились с другими настоящими товарищами. Его заверили, что умереть с голоду ему не дадут, даже если он не найдет работу, и они дружно выпили за полную победу над капиталистами и за разрушение общества.
Поль сидел, покусывая губу.
«Вот так, месье, я и стал товарищем, – сказал он и провел дрожащей рукой по лбу. – Как ни крути, а с миром, где человек может пропасть из-за лишнего стаканчика, что-то не так».
Он не поднимал глаз, но я видел, что за его унынием скрывается растущее возбуждение. Он ударил ладонью по скамье.
