Под цилиндром оказался узел собранных на макушке седых волос, который довершал его своеобразный облик – драматический рельеф лицевой части черепа со всеми выступами и впадинами прикрывала личина совершенной невозмутимости. Смуглые сухие руки выдвигались из широких белых манжет и с механической точностью то отламывали кусок хлеба, то наливали в бокал вино. Голова и корпус над столом оставались в полной неподвижности. Этот поджигатель, этот великий пропагандист был крайне скуп на проявления живости и теплоты. Голос у него был довольно низкий, скрипучий, невыразительный и монотонный. Разговорчивым его не назовешь, но, будучи человеком бесстрастным и спокойным, он мог как с готовностью поддержать беседу, так и прекратить ее в любой момент.
Собеседник он был в высшей степени незаурядный. Признаюсь, во время мирной беседы за обеденным столом я испытывал некоторое волнение: напротив меня сидел человек, чье ядовитое перо отравило существование по крайней мере одной монархии. Это из тех его деяний, что были известны общественности. Но я знал больше. От своего друга мне было доподлинно известно то, о чем блюстители общественного порядка в Европе в лучшем случае только подозревали или смутно догадывались.
Он вел двойную жизнь, и вторая была, так сказать, подпольная. Каждый вечер, когда мистер Икс сидел за ужином напротив меня, вторая сторона его жизни возбуждала мое естественное любопытство. Я – тихое и миролюбивое дитя цивилизации, и мне не знакомы иные страсти, кроме коллекционирования вещей. Вещи эти должны быть редкими и изысканными, пусть и до безобразия. Китайская бронза бывает безобразно дорогой. И вот передо мной экспонат из коллекции моего друга – редчайшее чудовище. Чудовище, конечно, лощеное и в некотором роде даже изысканное – в том, что касается его чарующей невозмутимости. Но не из бронзы. И даже не из Китая. Будь он китайцем, его можно было бы отстраненно созерцать чрез бездну расовых различий. Но это был европеец из плоти и крови, с хорошими манерами, в пальто и шляпе, как у меня, и даже гастрономические предпочтения у нас были похожи. Такие мысли пугали меня.
Однажды в разговоре он обронил небрежно: «Только террор и насилие способны исправить человечество».
Только представьте себе эффект подобного утверждения, произнесенного эдаким субъектом, на человека моего склада, чье мировоззрение зиждется прежде всего на учтивой взыскательности в выборе круга общения и развитом художественном вкусе. На меня, кому все виды и формы насилия казались такой же выдумкой, как и великаны, людоеды, гидра о семи головах и прочие герои, невероятным образом влияющие на ход событий в сказках и легендах.
Сквозь оживленный гул голосов и звон посуды фешенебельного ресторана мне вдруг почудился мятежный ропот голодных масс.
Я человек впечатлительный и тотчас дал волю воображению. Мой покой нарушило видение: на освещенный мириадами электрических огней опустилась тьма, а в ней – ввалившиеся от голода рты, обезумевшие глаза. Видение это не только напугало, но и возмутило меня. Мой собеседник отламывал кусочки белого хлеба, и безмятежность, с которой он это делал, только усиливала мое раздражение.
Мне достало смелости спросить, отчего же голодающий пролетариат Европы, которому он проповедовал бунт и насилие, так и не возмутился беззастенчивой роскошью его жизни. «Такой вот жизни», – пояснил я, обводя взглядом залу и задержав его на бутылке шампанского, в котором мы редко отказывали себе за ужином.
Он и бровью не повел.
«Разве я наживаюсь на их поте и крови? Я что, по-вашему, спекулянт или капиталист? Или я сколотил состояние на голоде и слезах бедняков? Нет! И они прекрасно это знают. И ничуть мне не завидуют. Угнетенные народные массы великодушны к своим вождям. Все, что у меня есть, я заработал своими сочинениями; не миллионами листовок, даром розданных нищим и бесправным, но стотысячными тиражами, которые раскупали откормленные буржуа. Видите ли, мои обличительные тексты в свое время были на пике моды, их читали с удивлением и ужасом, закатывая глаза на особенно проникновенных строках… или покатываясь со смеху над моими остротами».
«Да, – согласился я. – Конечно, помню; и должен признаться, никогда не понимал, почему ваши произведения пользовались такой нездоровой популярностью».
