«Неужели вы до сих пор не поняли, что этот класс, сплошь состоящий из бездельников и эгоистов, любит бесчинства? Даже когда они творятся за их счет. Вся жизнь их есть поза и рисовка, они не способны понять силу и опасность мыслей и прямых, откровенных слов. Для них это лишь игра ума и чувства, рафинированная блажь. Достаточно вспомнить, как относилась старая французская аристократия к философам, чьи речи предвосхитили Великую революцию. Даже в Англии, где еще сохранились остатки здравого смысла, демагогу стоит лишь кинуть клич, погромче да попротяжнее, и этот самый класс не заставит себя долго ждать. Вы, англичане, тоже любите бесчинства. Демагог увлекает за собой дилетантов, этаких любителей сильных эмоций. А дилетанты они потому, что для них это – самый простой способ убить время и потешить тщеславие. Глупое тщеславие – желание идти в ногу с идеями дня грядущего. Дилетанты, они везде одинаковы – так, например, славные и при иных обстоятельствах безобидные люди будут восторгаться вашей коллекцией, не имея ни малейшего представления, в чем же на самом деле состоит ее исключительность».
Я задумался. Как это верно! И какая беспощадная иллюстрация горькой истины. Мир полон таких людей. И пример французской аристократии в преддверии Революции тоже весьма красноречив. Я не мог оспорить его точку зрения, но его цинизм сильно обесценивал сказанное в моих глазах. Цинизм всегда неприятен. Однако, признаюсь, я был впечатлен. Хотелось найти такие слова, чтобы, с одной стороны, они не прозвучали как согласие, с другой – не приглашали к спору.
«Вы же не хотите сказать, – небрежно заметил я, – что настоящие революционеры прибегают к помощи подобных безрассудных личностей?»
«Это не совсем то, что я сказал. Я говорил о ситуации в целом. Но раз уж вы интересуетесь, то могу заверить, что такого рода содействие революционерам более или менее осознано оказывается повсюду. И даже в этой стране».
«Невозможно! – отчаянно запротестовал я. – Таких игр с огнем мы себе не позволяем».
«И все же вы более других можете себе это позволить. Замечу также, что женщины если и не готовы играть с огнем, то шальную искру не пропустят».
«Это шутка?» – с улыбкой спросил я.
«А что вам кажется забавным? – сухо спросил он. – Я как раз думал о примере. O! Вот, сравнительно безобидный случай…»
Тут я весь обратился в ожидание. Я неоднократно пытался подвести разговор к его, так сказать, подпольной деятельности. Само слово между нами уже прозвучало. Но на мои поползновения он всегда реагировал с невозмутимым спокойствием.
«И в то же время, – продолжал мистер Икс, – этот пример даст вам представление о трудностях, которые возникают в подпольной, как вы изволили выразиться, работе. Порой справиться с ними нелегко. Естественно, между членами организации нет субординации. Нет никакой строгой системы».
Это меня поразило, но удивление быстро прошло. Разумеется, среди радикальных анархистов не может быть никакой иерархии, никакого единоначалия. К тому же мысль о том, что среди анархистов царит анархия, успокаивала. Такой уклад едва ли способствовал их продвижению.
Неожиданный вопрос мистера Икс застал меня врасплох: «А знакома ли вам Гермионова улица?» Я неуверенно кивнул. За последние три года эта улица преобразилась до неузнаваемости. Название осталось тем же, но ни единого кирпича или камня с прежних времен не осталось. Он говорил о старой улице: «Помните, там по левую руку стоял ряд двухэтажных кирпичных домов, задние дворы которых выходили на крыло крупного государственного учреждения? Сильно бы вы удивились, узнав, что в одном из этих домов был центр анархистской пропаганды и подпольной деятельности, как вы это называете».
«Нисколько», – ответил я. На моей памяти Гермионова улица никогда не считалась особенно респектабельной.
«Этот дом находился в собственности одного влиятельного государственного чиновника», – добавил он, пригубив шампанское.
«Ну конечно!» – воскликнул я, теперь уже не веря ни единому слову.
