Вот мы и пошли с ней краем деревни. Спустились к Домашнему ручью, а как на горку-то от него поднялись, за полями-то, господи-беда, дом Тихона Бозуря, большущий, окон-то одних в два этажа не счесть, будто огнем раскаленным объят — вечернее багровое солнце во всех окнах стоит и языками пламени озорно играет. Мы так и обомлели. Вот уж мирская красота, матерь божья, ничего в ней не переиначишь. Постояли мы с Полюшкой, полюбовались, тихо поохали да и неторопливо пошли по меже к этому пожарищу. А дом-то тогда пустой еще стоял, Бозурей только раскулачили. Богато они жили, вкусно ели, да вот закатилось их счастье вековечное.
— Ты, мама, так говоришь, будто им сочувствуешь. Слышал бы тебя дедушка Егор.
— Он-то им не сочувствовал, это верно. Но все же и они — люди, как не посочувствуешь, сынок. Время было такое — колесом все шло… Одни страдания. Как тут людей не пожалеешь.
— Чего это ты такая жалостливая?
— Юрья, ты бы не отвлекал, — вмешалась Антонина.
Я глянул, на лице у нее легла тень тревоги, явной настороженности и озабоченности, хотя она и пыталась не показывать виду, и вроде бы внимательно слушала маму, но думала она о чем-то своем.
— Аннушка, ты уж расскажи все до конца, а то мне и уходить бы надо, а я вот все сижу, хотелось бы дослушать…
— Так Полюшка возле дома Бозуря осталась, а я пошла в церковь.
— А что она, открыта была?
— Служба-то, сынок, уж, наверное, тогда год как не велась. Церковь держали открытой, только ризницу Семен Никитич закрыл и опечатал — ценности там были большие… Подхожу я к церкви, и вот те диво: старух нету. И вдруг из-за угла навстречу мне выходят наши ребята-комсомольцы во главе с Ноговицыным, может, их было так человек десять… Братья Наум и Исай Пронины — оба на войне погибли, хорошие были ребята — несли мотки веревки, а братья Якушкины — Ванька и Федька — были с плотницкими топорами, старинными, такие у них широкие, плоские лезвия, вострющие… И шли-то они тихо, нешумно, вот мы, невзначай, и столкнулись, я даже опешила.
А Ноговицын, тот проворный, глаз у него быстрый, мне сразу же, ничего не спрашивая, задание дает. То ли он от Калерии слышал, уж не знаю, не спрашивала. «Аннушка, мы полезем на колокольню, а ты погляди в кладовых, не притаилась ли там какая-нибудь набожная сторожиха. Нам бы только колокола и кресты с луковиц срезать да сбросить, покуда богомолки прибегут…» — «Хорошо, говорю, гляну…»
А ночь стояла тихая, светлая, воздух так волнами и струился, самая летняя легота устанавливалась, когда живется и дышится легко, будто ты заново родился. Такой покой на душе бывает в это время. Вот как сегодня — гляньте, ну чего людям не жить! Вон как хорошо-то, и тогда так было…
Она помолчала, словно передохнуть хотела, душевно окрепнуть и, не задержавшись, продолжила:
— Ребята стали по лестнице винтовой вверх подниматься, а я — в боковушку-кладовую. Сторожихи там, конечно, никакой не нашла. А вот образа медные и на старых, черных досках рисованные и книги разные в кожаных переплетах на полках лежали. Я выбрала несколько медных маленьких образков с богоматерью, отделанных эмалью небесного, мягко-нежного цвета, таких нарядных да переливчатых. Молитвенник взяла и Евангелие. Небольшие книжечки. И захотелось мне почему-то еще и Библию взять. «Дай, думаю, Полюшке приятное сделаю». Ну и взяла, не прячась, под мышку. А Библия-то старинная, увесистая, и запомнила — с картинками она была и заглавные буквы рисованные, цветные… Я ведь раньше-то, девчонкой еще, читала Библию. С бабушкой Татьяной, бывало, сядем вечером, а она набожная была… «Читай, — говорит, — девушка, про жизнь божью и человеческую…» Я ей и читаю, а про себя думаю: «Ну вот, если слово «бог» отбросить, то все остальное, действительно, о самих людях написано, о жизни их, и все справедливо и поучительно. Был ли бог, был ли Христос — никому не известно, а вот что были люди, что они жили, мучились и мечтали — доподлинно известно. О том и мудрость нам свою высокую оставили…» И к книге этой, самой по себе, без всякой божьей религии, у меня с тех давних пор еще уважение было. Но после смерти бабушки Татьяны куда-то Библия исчезла, то ли она завещала кому, то ли взял кто-то, видя, что у нас она без надобности большой…
— Ну, мама, — покачал я головой от нетерпения, — уж и бабушку-то вспомнила и всякое такое, точно как Тимоха. Дела так и не дождемся.
Она осуждающе посмотрела на меня и говорит вдруг тихо:
— Вот и подошли к делу страшному, сынок.
