Откликнулась Лариса Александровна, сказав, что Евгений Иванович с утра еще не появлялся. Старопова что-то неразборчиво и раздраженно буркнула в ответ и, круто повернув Пальму, опять погнала во весь упор, теперь к колхозной конюшне… Афанасий Степанович был на месте, но отвечал неохотно и скупо. Ничего, кроме того, что председательский Орлик в конюшне, она от него не добилась. И шагом поехала к правлению колхоза. «Авось сидит…» И все пыталась во всех подробностях припомнить, как складывался этот день. Воспоминания вновь подняли в ней бурю, вызвав болезненно нестерпимое желание объясниться с ним сегодня же. Но и в правлении его не оказалось — дверь была закрыта. Она объехала бывший дом Бозурей, где размещалось правление колхоза со всеми службами. Везде было пусто, словно вымерло все. «И ведь не поздно еще. Чего это они? Хотя, если хозяин гуляет, кому тут есть дело до колхоза…» Она, не задумываясь, подъехала к воротам, ведущим в поля. И рысью погнала Пальму в сторону Белой Едомы.
«А может, я сгоряча… — Долгая езда успокоила ее. — Этот наган, угрозы райцентром. Сорвалось же у меня с языка, как на грех. А если живет он со мной из страха? Неужели я не знала этого. Отказать мне он боится, страшно ему, последствия будут. А ведь баб-то в селе получше меня во сколько. Знала, что боится, но не хотела признаться себе. Надеялась, так будет всегда. А может, он характер хочет показать? Утвердить себя, быть независимым? Ведь стоящий мужик долго под пятой у бабы ходить не будет. А тут еще молодая девка подвернулась, любовь. Он и оперился, заершился, захорохорился перед ней. А о том не подумал, кто его поддерживать и защищать будет. Нет, не подумал. Молодые любят смелых и решительных. И он, как видно, замахнулся крепко…» Пронзительная боль в сердце вдруг качнула Старопову в седле.
«Но я же люблю его, как есть люблю. Умеет согреть в постели, умеет, бес, до самого нутра добраться да так кольнуть, что обо всем на свете забудешь, лишь рана эта ноющая еще больше горячит и тянет к нему. — Она и не заметила, как подъехала к Белой Едоме. — Зачем я тут?! А отсюда через угор и в Высокий заулок?! А может он еще вернется, не надо только на него нажимать. Не надо?! Пересиль себя, пересиль. Пусть попьет молока парного. Такие мужики, как Ляпунов — зайцы, они любят силу, власть над собой. Ласка девки ему быстро надоест, неумеха ведь она наверняка, да и Ефим вот-вот вернется. И Ляпунов снова мой, никуда не денется, придет. Пусть пошалит, вкусит медовых пряностей, молодую страсть и молодую кровь. Она не оставит Ефима, да и мы не позволим разрушать семью…» Но сколько она себя ни уговаривала, кобылу назад не повернула. И на душе у нее было тоскливо.
Она вдруг вспомнила свое короткое, как бабье лето, замужество. Дни, полные восторженного счастья. Нравился ей, этот молоденький секретарь райкома комсомола. Нравился безумно. Он был чист и нежен, как ребенок, наивен и простодушен, как весенняя утренняя земля, легко вздохнувшая после ночной дремоты. Она увлекла его, покорив больше своей женской, расчетливой опытностью, чем лаской. Родилась дочь. Он добровольцем ушел на фронт и погиб еще в сорок первом.
«А теперь уж внутри меня ничего от него не осталось… Да он мальчик был, а не мужчина… Что, кроме розового цвета, во снах моих тяжелых могло еще задержаться при такой-то жизни. Жадная я, хочу все не по своему плечу. Что во мне есть? Доброта? Откуда мне быть доброй — бог не дал. Нет, может, девочкой и была доброй. С мамой нельзя было быть другой. Но с тех пор как я узнала власть, многое во мне изменилось. Доброта возвышает душу, а не ум. Руководителю нужен ум, душа лишь для начинки, для утонченности отношений. Как же это все давно было, как давно я живу лишь начинкой, которая растлевает душу, превращает человека в спесивое животное. Чушь. Стоп. Далеко зашла…» Она оторопело дернула поводья, придержав Пальму, и огляделась. Тряхнула резко головой, словно хотела освободиться от дурного сна, и заплакала. Дала волю слезам, не щадя себя… Малость успокоившись, она вылезла из седла и походила вокруг Пальмы, разминая затекшие за день ноги.
