— Да как же, если была, то почему теперь нет? — удивился я.
— А дело-то вот как вышло. Когда Лида сгорела, отец-то ее, Илья Ануфриевич, тоже ведь покойничек уж, пошел на то место, где она в пламень вступила, и взял в коробку берестяную несколько горстей пепла. И с отпеванием, как мученицу и защитницу нашу, похоронили прах ее, коробочку закопали… Когда Селивёрст Павлович вернулся, поначалу ему даже и не сказали, что на кладбище есть могила Лидина.
— Почему не сказали?
— Откуда я знаю, сынок. Если вам так все это интересно, вы бы у тетушки Марии, маменьки твоей, Антонина, спросили. Сколько она месяцев возле больного Селивёрста провела, каких у них только разговоров промеж собой-то не было. Даром что невелика еще была тогда Мария. А востра умом-то. С тех пор они задушевные друзья.
— Ну а что же с могилой? — не терпелось мне узнать.
— А когда Селивёрст совсем выздоровел, ему и сказали, что прах-то Лиды похоронен был. И он на могилу стал ходить кажинный день, утром и вечером. Это обеспокоило всех. Отец-то наш уговаривать его стал, не шали, мол, Селивёрст, не мути людей, невесть что о тебе думают. И действительно, он перестал ходить на кладбище, но зато что ни день, то идет в Высокий заулок. А потом будто бы сам признался Илье Ануфриевичу, что коробок-то с прахом Лиды он выкопал и перехоронил его где-то в лесу в Высоком заулке. Илья Ануфриевич перечить ему не стал, крест убрал и землю заровнял. Вот и нет могилы…
— Куда перехоронил, никто не знает? — удивилась Антонина.
— Отец как-то говорил, что не раз видел Селивёрста за нашей дедовской пашней на маленькой полянке за ельником. Знаете это место? Опушечка такая крутолобая, и береза на ней многолистная, крепкая, немолодая уж…
Мы переглянулись с Антониной, но оба промолчали.
— Да наверняка знаете. Вот будто под этой березой он и похоронил ее. Туда и ходил вместо кладбища. Но это догадки лишь, а уж точно, где он закопал эту коробочку или прах ее рассеял, никто не знает. Рассказывают, что в молодости-то эта полянка и опушечка были любимым местом Селивёрста и Лиды. И когда Лида помешалась и ушла в лес, то первое время жила на этой полянке. Отец наш иначе как «роковая» полянка ее и не называл. Сколько страданий она приняла за все-то годы, сколько слов мучительных выслушала.
— Так ведь и ласковых тоже, — вдруг перебила Антонина.
— Но страдания, Тоня, дольше помнятся…
— А я и не знала, что у полянки этой судьба есть. — Тоня встала и собралась уходить, — и какая судьба, может, мы с ней не зря породнились.
— Как породнились? — недоуменно спросил я.
— Так ведь Лида мне свояченица будет по Ефиму…
— Тебе ли говорить о такой судьбе, — сердито поглядела на нее мама, — типун на язык, девка, ведь скажешь тоже.
— Ладно, Аннушка, не шуми, — с какой-то особой печалью в голосе ответила она. — Пойду я. Ты, голубеюшко, на холм сегодня не собираешься?
— Какой ему холм, скоро ночь на дворе. И так летает — никакого удержу.
— А ночи-то сегодня не будет. Первый день солнцестояния, хорошие люди загадывают на зарю утреннюю и ждут счастья.
— Откуда ты, Юрья, все знаешь? — улыбнулась Антонина. — Уж не звездочет ли ты у нас, уж не веришь ли ты еще в верхнюю звезду Ориона, как Селивёрст Павлович. Только Орион ваш не скоро еще появится, до августа далеко… А на солнцестояние, действительно, почему бы и не загадать, вдруг счастьем обернется. — Антонина наклонилась ко мне, обдав теплом и завораживающе устоявшимися запахами. — Пусть тебе снятся вещие сны, звездочет. — И звонко поцеловала в нос.
— Вот Селивёрст Павлович уж сегодня точно не спит, — сказал я, поднимаясь из-за стола, чтобы проводить до сеней Антонину.
— Откуда ты знаешь, сынок?
— Он эту ночь, как солнце зорюет, не ложится в постель. В прошлом году мы вместе зоревали…
— Тебе, я вижу, хочется поскорее на мельницу, — недовольно покачала головой мама.
— Конечно, вот как вернется Ефим Ильич, так и отвезет меня сразу же.
— Конечно, голубеюшко, он тебя отвезет, — и опять порывисто приникла ко мне, словно надолго прощалась, и пошла в сени. Следом за ней вышла и мама.
— Ты не тоскуй, — утешала она Антонину, провожая на крыльцо. — Приедет вот Ефим, и все образуется, и сплетни отлетят как шелуха семечек. Ты не печалься, не переживай, Ефим добрый, он все поймет.
Старопова совсем пришла в себя. Ей показались весьма подозрительными и торопливость, и столь упорная несговорчивость Ляпунова. Она сразу хотела свернуть на лесную дорогу к Высокому заулку, чтоб заехать на лешуковскую пашню со стороны Кукуя. Но раздумала, где-то в глубине души ей не хотелось верить, что и торопливость его, и смелость в разговоре, и такое несносное раздражение вызваны серьезными переменами в его душевных привязанностях. Ей хотелось верить только в одно, что он по-прежнему любит ее. Она пришпорила кобылу и галопом пронеслась по селу прямо к дому, где жила на постое семья Ляпунова. Подъехала к открытым окнам, позвала, кто есть дома.
