Для ответа на такой вопрос творчество Михаила Еремина предоставляет весьма необычный материал. Сама форма его произведений – своеобразный и убедительный пример повтора; даже странно, что пишущие об этом замечательном поэте до сих пор не подметили этого феномена. А что еще вы сказали бы о поэте, который десятилетиями сочиняет одни восьмистишия без названий, о поэте, который издал шесть книг стихов – и все шесть с простым названием «Стихотворения»? Мы знаем, что его стихи насыщены образами, что чуть ли не каждая строка в них уснащена словами из отчужденных дискурсов и мертвых языков. Возможно, это вербальное многообразие и есть причина того, что прием повтора не стал ключом, открывающим дверцы головоломок Еремина: чисто вербальных повторов в его поэзии на удивление мало. Редкие его стихотворения содержат повторения отдельных слов, зато иных форм повтора великое множество[318]. Возможно, это результат приверженности короткой форме восьмистиший, но редкость лексических повторений действительно чрезвычайна. Такое впечатление, будто это связано с каким-то несформулированным, но строгим правилом. Ереминский вариант повтора навязчив, компульсивен, о чем я уже говорила вначале, и мне хочется нащупать связь между компульсивным характером мышления и загадочными метафорами и метонимиями в стихах Еремина. Его тропы строятся на морфологических, визуальных и звуковых подобиях, или на ассоциациях с тем, что воспринимается разумом и чувствами. В стихотворениях столь кратких каждый троп действует мгновенно: едва исполнит свою роль, как уже другой встает на его место. Плотность смысла и словесной игры такова, что мы с трудом преодолеваем мощное сопротивление текста нашему пониманию, однако эти восьмистишия оставляют странное впечатление стремительного движения вперед.
В итоге я хочу показать, что в результате необычного ощущения стремительного движения ослабляется воздействие повторов, которыми проникнуты стихи Еремина. Эти стихи – загадки, но с особыми подсказками и странными зачинами. В этих зачинах мерцает возможность развития и перемен; в них скрыто если не исцеление навязчивости повторов, то по меньшей мере ответ на нее.
Вот перед нами пример из раннего творчества Еремина:
Зрю кумиры изваянны…
Многие стихотворения Еремина содержат в себе образ окна или иного отверстия в архитектурном сооружении – благодаря ему стихотворение не кажется наглухо закупоренным; в других же стихах, как и в приведенном примере, подобная брешь присутствует аллегорически и создается средствами языка. Скажем, вместо русского слова «камень» Еремин употребляет πετρoς в древнегреческом написании, что немедленно вызывает в сознании читателя имя Петра, известное каждому русскому, которое тут же и появляется следом. Образ змеи, возникающий, соответственно, в реальном пространстве статуи Фальконе между камнем (скалой) и Петром, вместе с образом скульптуры, содержащимся в эпиграфе из Державина, и словом «медный» в тексте стихотворения создают мощный образ памятника Петру Великому скульптора Фальконе. Еремин к тому же черпает из языка науки, вставляя в текст химическую формулу основного карбоната меди Cu2(OH)2CO3, более широко известного под названием малахита. Здесь перед нами типичный пример метонимии: ярко-зеленый цвет малахита должен вызвать в сознании и зелень медной статуи; кстати, в ранней версии этого стихотворения приведена иная формула, а именно CuCO3, то есть формула карбоната меди, вещества, которое придает Медному всаднику зеленоватый оттенок[320]. Опосредованно, упоминанием малахита, вызывая в сознании читателя образ зеленого цвета, Еремин достигает такого эффекта, когда в пространстве стихотворения эхом прокатываются (то есть, собственно, повторяются) иные отголоски, вызывающие образ этого камня; мало того, он вовлекает в это пространство еще одно семантическое поле: сферу искусства и дизайна интерьера. Как материал, малахит широко представлен в изделиях и деталях отделки парадной Малахитовой гостиной Зимнего дворца, посреди которой красуется великолепная малахитовая ваза, сделанная по проекту архитектора Монферрана.
