Здесь Еремин оставляет поэтические области, где царят стихии камня или металла, и вводит нас в не менее поэтичный мир животных, метаморфоз, ворожбы. Переход от одной формы к другой, что, собственно, и представляет собой процесс гадания, подводит нас к середине стихотворения, где идет речь об акте толкования (и в этом смысле стихотворение очень похоже на обсуждаемое выше «Едва ль не самых достославных…»): гадание по внутренностям есть поиск в мире природы неких знаков, которые могут предсказать будущее; например, об исходе битвы было принято гадать перед началом ее. В стихотворении говорится о том, что предвидение авгура, как и вообще всякая попытка заглянуть в будущее, таит в себе опасность: «авгурша» здесь сравнивается с гонцом во время войны («военкурьером»), который должен проглотить депешу, чтобы враг не смог ее прочитать и узнать планов командования. Но опасное знание способно заставить «подавиться» им. «Авгурша» глотает «червленые клочки» того, что метонимически названо потрохами, «давясь», и этим тоже соединяются те два момента, когда знание находится на грани обнаружения.
Стихотворение содержит ряд поразительных лексических единиц; в последнем стихе, например, две словоформы совсем не имеют гласных, и произнести их, так сказать, «не подавившись», не так-то просто. Грамматически форм «тьм» и «мгл» не существует, перед нами лингвистический курьез из тех, что часто привлекают к себе творческое внимание Еремина. Но это не неологизмы, хотя над языком здесь совершено явное насилие: обе лексические «гайки» силой закона словообразования явно «закручены против резьбы». Их смыслы вторят друг другу, но они двойники и по форме, как слова без единого гласного звука; перегружая концовку стихотворения, они становятся пророческим откровением, чем и стремится стать этот текст.
В стихотворении есть еще одно слово, которое резко обращает на себя внимание: слово «кобь». Это архаическое существительное может означать процесс ворожбы, а также конкретное предсказание; им могут назвать и злобного негодяя, и некую ужасную, несущую с собой беду, силу, и само зло[334]. В стихотворении оно выполняет несколько функций: «авгурша» прерывает некую ворожбу, акт «кобения», возможно, связанный с каким-то несчастьем; или же она прерывает говорящего, обозначенного словом «кобь». Но, бросив взгляд на внутренности, «авгурша» не принимается толковать увиденное, как это делали древние авгуры, следя за полетом птиц или, в некоторых случаях, слушая их крики. Она не смотрит в небо, надеясь увидеть отчетливые знаки, указывающие на будущие события, нет; «авгурша» заглядывает внутрь некоего тела. По внутренностям гадали, помимо прочего, чтобы узнать дальнейший ход болезни, и такое гадание, чаще всего по внешнему виду печени, практиковали гаруспики. Согласно тексту стихотворения, перед «авгуршей» были какие-то другие внутренние органы, некие кусочки плоти красного цвета – «червленые клочки» (см. стих 7). Подобная ворожба в античном мире могла осуществляться перед походом на войну, а это еще один контекст, создаваемый перед нами образной системой произведения. В таком случае, и предсказания в стихотворении могут быть самые разные, как и слова, которыми называется лицо, совершающее акт ворожбы: «авгурша», «кобь», «провидица» и «воспитанница».
