Стихотворение «Едва ль не самый достославный…» – это, в сущности, шутливое признание важной роли зеленого цвета в искусстве и в природе. Образ природы может кодироваться многообразными способами: в природе существуют «вечнозеленые» растения, камни зеленого цвета, скажем, тот же малахит, интенсивность зеленого цвета говорит нам о степени насыщения растения хлорофиллом, пигментом, обеспечивающим окраску листьев и превращающим солнечный свет в сахар, который служит растению пищей. Зеленый цвет символизирует акт преображения как в природе, так и в искусстве; например, Медный всадник – предмет искусства, но и он может позеленеть, как растение. Это уравнивает их роль в нашем мире: растение способно стать предметом искусства и наоборот. В этом стихотворении есть еще несколько более или менее зашифрованных ссылок, включая ссылку на знаменитую оду Горация, которая начинается словами «Exegi monumentum»[321]. За греческим словом πετρoς Еремина стоит, разумеется, и камень монументов Горация.
Итак, стихотворение содержит множество форм уподобления; собственно, оно и начинается с заявления о подобии, возможно, более отчетливо выраженного в раннем варианте, открывающемся весомо звучащим словом «подобный». «Едва ль не самый достославный» привлекает внимание к своему затейливо выкованному стилю еще и тем, что в нем обыгрывается понятие «корня» слова – его сердцевины, находящейся между префиксом и суффиксом. Стихотворение, где ведется столь сложная игра словами и смыслами, когда в один ряд выстраиваются метафоры, указывающие на такие понятия, как корень, камень и статуи, неизбежно наводит на мысль об образном мире Мандельштама, чей цикл из одиннадцати стихотворений под общим названием «Восьмистишия» наверняка служил Еремину образцом для собственной работы с этой формой. Особенно интригующей кажется связь с последней октавой Мандельштама, «И я выхожу из пространства…» (1933–1935)[322]. «Задачник корней», о котором говорится в заключительной строке стихотворения, вполне мог бы быть еще одним источником образа «корня» в восьмистишии Еремина, как в лингвистическом, так и в ботаническом смысле; как и Мандельштам, этот поэт также творит в тесном пространстве восьмистишия целый мир, бросая вызов границам между природой и культурой[323]. Но Еремин демонстрирует и значительный отход от поэтики мандельштамовых октав, исполненных правильным размером и зарифмованных; в своих стихах он предпочитает большее разнообразие ритмов и нерегулярную рифмовку, а нередко и полное ее отсутствие[324]. Стихотворение «Едва ль не самый достославный…», например, нерифмованное, и ритм его не имеет ничего общего со строгим размером Мандельштама. Но и здесь, если внимательно присмотреться, обнаруживается любопытное совпадение: стихи 1–5 написаны четырехстопным ямбом, стих 6 – шестистопным ямбом, стих 7 – размером, близким шестистопному ямбу[325] и последний стих – или четырехстопным ямбом или трехстопным амфибрахием[326]. У Мандельштама в одиннадцати октавах мы видим одно стихотворение, написанное шестистопным и одно четырехстопным ямбом, два – пятистопным ямбом и семь – трехстопным амфибрахием. То есть Еремин здесь недалеко ушел от ритмического репертуара мандельштамовых октав, сконцентрировав его чуть ли не целиком в единственном стихотворении. Здесь нет повтора в строгом смысле этого слова, но тут необходимо поставить вопрос о нашем восприятии размера вообще: восьмистишие, которое мы рассматриваем, ни по внешнему виду, ни по звучанию не похоже на мандельштамовское, в нем нет и намека на его плавные, упорядоченные строки. Но в нем ощущается сверхъестественное дальнее родство с формальными предпочтениями Мандельштама, усиливающее эффект лексических повторов и, соответственно, очарование его метафор, в основе которых лежит внимание к морфологической структуре слова.
Стихи Еремина зачастую сопротивляются интерпретации сильнее, чем можно предположить по беглому прочтению «Едва ль не самых достославных…», но подобные приемы замещения, трансформации и лингвистического уравнивания разнородных вещей определяют его творчество; другими словами, они придают его стихам черты неповторимости, узнаваемости и неподражаемости[327]. Что касается длины стихотворения, то форма восьмистишия дает ему возможность удержать подвижное равновесие, когда на одной чаше весов – повторение одного и того же, а на другой – абсолютная неповторимость. Что же таится такое в форме восьмистишия, если поэт столь упорно, снова и снова повторяет ее в каждом стихотворении?
