— Нет! — сказала она твердо. — Мы с вами дальше не пойдем. Вы должны идти одни. Я говорила вам и повторяю снова: вам нечего бояться, за исключением того, что таится в вас самих. Вы глупцы! — Она топнула ногой во внезапном приступе гнева. — Если бы мы захотели убить вас, разве мы не могли бы отдать вас Ксинли? Или ты забыл прошлую ночь, когда вы гнались за ламой? Я выполнила данное вам обещание. Не требуй большего. И остерегайся и дальше сердить меня!
Грейдон видел, как побледнело лицо Соумса, когда она сказала о ламе. Увидел он и взгляд, украдкой брошенный Соумсом на также побледневших Старрета и Данкре. Минуту уроженец Новой Англии раздумывал. А когда он заговорил, то говорил он тихо, и слова его предназначались не для Суарры:
— Прекрасно! Раз мы забрались так далеко, не хотелось бы уходить, не взглянув на это место. Данк, возьми свою пушку и прогуляйся ко входу! Прикрой старое чучело и будь наготове. Билл и я приглядим за девчонкой. А ты, мистер Грейдон, ты сходи и взгляни, что там за трещина. Потом расскажешь нам, что увидел. Можешь взять свой пистолет. Если мы услышим выстрелы, будем знать, что там есть еще что-то, кроме золота, драгоценностей и — как его — каменного лица. Марш, мистер Грейдон, топай!
Он толкнул Грейдона к испускавшему свет отверстию. А затем он и Старрет встали по обе стороны девушки. Грейдон заметил, что они старались к ней не прикасаться. Он мельком увидел Данкре у входа в пещеру. Суарра подняла глаза к Грейдону. В них были скорбь, страдания и — любовь!
— Помни! — сказал он. — Я вернусь к тебе!
Соумс не мог понять скрытого значения этих слов. До него дошел лишь их очевидный смысл.
— Если ты не вернешься, — усмехнулся он, — ей придется чертовски туго. Это я тебе обещаю, парень!
Грейдон не ответил. Вытаскивая на ходу пистолет, он подошел к краю занавеса. Миновал край и окунулся в поток света. Открывшийся проход немного превышал десять футов в длину. Грейдон достиг его конца и застыл неподвижно. Пистолет выпал из его безжизненной руки и загремел по камням.
Перед ним была огромная пещера, заполненная сверкающими атомами. Она походила на огромный полый шар, который разрезали пополам и одну половину выбросили. Свет струился с изогнутых стен пещеры, и были эти стены угольно-черными и отполированными, словно зеркала. Лучи, казалось, исходили из неизмеримой глубины стен.
Из этих изогнутых стен, вися на них, словно изваянный виноград, виноград рая Эль-Шираза, словно цветы сада короля джиннов, гроздьями росли драгоценные камни.
Громадные кристаллы, естественные и ограненные, круглые и состоящие из многоугольников, живые под этим ликующим светом, они представляли собой одушевление огня! Рубины, пылающие всеми оттенками красного — от того чисто-алого, какой получается, если посмотреть на солнечный свет через нежные девичьи пальчики, до того глубочайше красного, мрачного, каким кровоточит сердце.
Сапфиры, сияющие голубым, того редкого цвета, как под крыльями птиц с синим оперением, и сапфиры голубые, как глубины под пенистыми гребнями волн Гольфстрима. Огромные пылающие опалы. Камни, светящиеся аметистовым пламенем. Невиданные камни, чья незнакомая красота заставила замереть в восхищении сердце.
Гроздьями висели драгоценные камни в этом зале света. Но не они заставили ослабить державшие пистолет пальцы Грейдона, не они обратили его в камень.
Лик!
Оттуда, где он стоял, вниз, в середину пещеры, вели циклопические ступени. Слева от них — полушарие мерцающей драгоценностями скалы. Справа — пустота, пропасть, сразу от лестницы отвесно падающая в бездонную глубину. Противоположный край пропасти был не виден.
С дальнего конца пещеры на Грейдона смотрело лицо. Без тела, с опертым на пол подбородком. Колоссальное. Глаза из бледно-голубых кристаллов были направлены прямо на Грейдона. Оно было вырезано из того же черного камня, из которого состояли стены. Но — ни малейшей искры пробивающегося наружу свечения.
Это было одновременно лицо человека и лицо падшего ангела. Лицо Люцифера. Безжалостное и прекрасное. От него исходила сила. Сила, которая, будь она благодетельной, была бы равной божественной, но вместо этого избравшая для себя жребий сатаны.
Кем бы ни был искусный скульптор, он выразил в Лике крайнее олицетворение вековечного и безжалостного стремления человека к власти. В Лике это стремление сконцентрировалось воедино, обрело плоть и форму. Заговорило.
И Грейдон почувствовал, как, отвечая Лику, в нем самом шевельнулось, пробудилось это стремление, быстро окрепло, поднялось тугой волной, плеща и угрожая затопить барьеры, что обычно удерживали его.
Что-то в его душе боролось с этим поднимающимся приливом ада. Боролось, не давая ответить на призыв Лика. Боролось, отводя его глаза от мертвенно-бледных голубых глаз.
