Острон заглянул в арку. Такое огромное количество книг до сих пор впечатляло его; он начинал двигаться куда осторожней, оказываясь в этих залах, потому что отчего-то очень боялся что-нибудь задеть и уронить. Библиотекарь шел вдоль полки, и его сухие узловатые пальцы скользили по корешкам, будто проверяя.
-- Столько старых книг, -- еле слышно вздохнул старик. -- Столько книг разрушается от времени... Я переписывал их, пока рука моя не ослабла. Но их хватит еще на одну жизнь.
-- Поэтому ты посадил Басира переписывать?
-- Да, да. Я велел ему отбирать самые старые, самые разваливающиеся и переписывать их. У мальчика хороший почерк, несмотря на то, что он пишет левой рукой. Есть одно пророчество, -- неожиданно добавил Фавваз, -- которое очень интересовало Абу Кабила еще лет десять назад. Когда он только пришел в город. Это, пожалуй, единственное пророчество, которое можно толковать почти однозначно.
-- О чем в нем говорится? -- спросил Острон.
-- Когда мир окутает тьма, -- просипел Фавваз, нахмурившись, -- и надежда начнет таять, ее прощальный луч зажгут шесть богов. Последние из последних пойдут в бой и одолеют темного бога навсегда.
-- Ух ты, -- без особого восхищения заявил парень. -- Мне кажется, таких пророчеств должна быть целая прорва. Я давно заметил, люди, особенно старые, просто обожают говорить о конце света и о том, что раньше-то все было лучше, песок был желтее и солнце не так палило. ...Извини, к тебе это не относится. Но, в общем, любая бабка в моем племени могла еще кучу с горкой напророчествовать.
Фавваз рассмеялся.
-- Когда я был молод, -- сказал он, -- я думал так же, как ты. Но знаешь, одно меня озадачивает; наверняка то же самое, что и Абу.
-- Что?
-- Ты встречал Одаренных, парень?
-- ...Одного, -- немного неуверенно ответил Острон. -- Он был из джейфаров. Я встретил его совсем недавно.
-- А слыхал ли ты о них?
-- Ну конечно!
-- О тех из них, кто живет в наше время, -- уточнил старик. Это заставило парня задуматься.
-- Слыхал о нари, который спасал людей из огня, -- припомнил он рассказ Сунгая. -- Но мне сказали, что он был древний старик и уже, наверное, помер. Муджалед еще как-то говорил о том, что раньше в Тейшарке жили двое... но они тоже мертвы.
-- О чем и речь, -- вздохнул Фавваз. Его руки ловко извлекли с полки книгу и принялись ее ощупывать. -- Одаренные -- надежда всех племен, мальчик. Надежда... тает.
-- Но...
-- Я ничего не говорю, -- немедленно перебил его старик. -- Ступай себе вообще домой, если не будешь брать книгу.
С этими словами он сунул том, который держал, на место и спешно пошлепал прочь.
***
В тот день у Халика (впервые за два с лишним месяца) нашлись какие-то свои дела. Дядя Мансур уже вторые сутки охотился в северных землях, и Острон остался совершенно один; даже книги у него с собой не было, и он как раз раздумывал о том, не сходить ли до библиотеки, чтоб заодно поболтать со стариком Фаввазом и его помощником, или до мастерской Абу -- хотя в это время дня кузнец, скорее всего, работает в кузнице.
Занятый такими мыслями, парень извлек из белых ножен ятаган и принялся натирать его тряпицей, хотя, в общем-то, чудный металл не нуждался в чистке. Острону просто нравилось прикасаться к клинку, ощущать его легкость.
Он чуть не порезался, когда распахнулась дверь. На пороге стоял Адель; лицо у него было грязное, бурнус весь в пыли. Видимо, только что вернулся из очередного похода. Их глаза встретились: глупо вышло, Острон чувствовал всю нелепость момента, он так уставился на вошедшего, будто ожидал, что явится сам Мубаррад, и надо было что-то немедленно сказать, чтобы развеять это ощущение.
-- А, -- протянул он деланно-равнодушно, -- отважный страж безопасных земель явился. К сожалению, добавить про "не запылился" -- не могу, потому что запылился.
-- Пошел ты в Хафиру, -- буркнул Адель, снимая бурнус. -- Сам-то все в городе сидишь, великий герой. Внутри стен небось легко хвастаться, как ты с одержимыми воевал?
Острон не ответил, вернувшись к оружию. Обмен любезностями был, в общем-то, завершен: в последние две недели они регулярно при встрече говорили друг другу нечто подобное. А большую часть времени молчали (особенно в присутствии других людей). Халик и дядя Мансур легко могли их высмеять, а перед Сафир было неудобно.
-- Никогда не пойму, зачем Абу Кабил дал тебе этот меч, -- тем временем сказал Адель, умывавшийся в медном тазике у входа. Хадир он снял, чтоб не мешался, и положил рядом на подушку; длинные волосы рассыпались по плечам. -- Ты же им зарежешь сам себя когда-нибудь.
-- Что, хочешь такой же? -- хмыкнул Острон; лезвие ятагана сверкнуло в свете, падавшем из окна. -- Иди поклянчи у Абу, вдруг он даст тебе какой-нибудь оплавок.
-- Я мог бы
-- Что ж ты до сих пор не купил? Только ходишь и на мой ятаган заришься?
-- Ничего я не зарюсь. Мне Сафир жалко, -- носатый скорчил рожу. -- Ей же тебя придется перевязывать, в случае чего.
