Лиловый рай. Роман. Том первый полностью

«Даже симпатичный стал, ей-богу», – успела подумать она, когда Гонсало наконец заговорил.

– Ну, мы с женой, – ткнул он пальцем в сторону Инес, и она с готовностью закивала, подтверждая его слова.

– И ещё Мигелито. Наш внучок.

Гонсало даже не осознал, что назвал Майкла внуком, точнее, не обратил на это внимания. Зато на его слова обратили внимание Инес и падре Мануэль и отреагировали каждый по-своему – Инес с радостью, а падре, наоборот, со злостью и раздражением.

– Есть ещё мамита… в смысле… Тереса, у неё ещё девичья фамилия Кас… – продолжил было перечислять Гонсало, но падре прервал его на полуслове.

– Я знаю остальных, – довольно резко произнёс он и задал основной вопрос: – А кто это… Мигелито?

Падре Мануэль впервые произнёс имя ангела вслух и испугался этого, потому что ему вдруг показалось, что все присутствующие разом заглянули к нему в душу и увидели там то, чего не должны были увидеть. И испугался он не потому, что жившее внутри чувство было непристойным или постыдным, а потому, что, напротив, оно было столь возвышенным, что, по его мнению, не могло быть доступно их примитивному пониманию, а следовательно, могло быть принижено самим фактом свидетельствования с их стороны.

«Хорошо, что я сижу», – подумал он, вынул платок и стал вытирать с залысин предательски выступившую испарину.

– А-а, это наш малец, – голосом, в котором не отразилось и тени подозрения, объяснил Гонсало. – Он из гринго, мать его бросила, я и подобрал. Теперь он наш внучок.

При последних словах на лице Гонсало отразилось то, что трудно определить словами. Это когда одно выражение лица вдруг сменяется другим. Вроде черты те же самые, но вместо одного выражения, кислого, угрюмого или равнодушного, появляется другое – счастливое или умиротворённое.

Смена выражения лица Гонсало разозлила падре Мануэля ещё больше слова «внучок», которым тот так некстати щегольнул уже дважды, и, резко взмахнув рукой, он возмущённо открыл рот, чтобы гневной отповедью сорвать с Гонсало раздражавшее его осчастливленное лицо и вернуть на место прежнее, обычное, но не рассчитал силу взмаха, задел водружённый на хрупкий столик поднос и в одно мгновение снёс стоявший на нём стакан с недопитым лимонадом.

По каменному полу разлетелась куча мокрых блестящих осколков.

Звон разбитого стакана заставил громко охнуть Сэльму, и это не предвиденное никем простецкое оханье спасло священника от необдуманного нападения на Гонсало. Притворно сокрушаясь, он встал, чтобы успокоить разволновавшихся слуг и показать, что переживает случившееся вместе с ними.

В этот момент в зал вплыла Тереса, а следом в дверном проёме показался стройный мальчишеский силуэт.

Налетел вихрь, залило светом залу, закружились в бешеном танце пылинки на солнце, заиграла не слышная никому, кроме падре, музыка, запели невидимые ангелы, сначала тихо, затем всё громче и громче, вот уже они не поют, а кричат, недружно, вразнобой, а музыка сопровождения визжит и фальшивит…

Невыносимо, невыносимо, замолчите-е-е!

Он приглушённо вскрикнул и упал в обморок прямо на осколки разбитого стакана.

Упав, порезал лицо в двух местах, и на порезах тут же выступила кровь.

Майкл не впервые видел кровь. Ещё совсем маленьким ему доводилось наблюдать, как окрашивался материнский локоть стекавшей из-под иглы тёмно-красной жидкостью. Бывало, что и он сам разбивал себе в кровь коленки, когда падал. Ещё Майкл запомнил человека с чёрными щеками, который некоторое время спал вместе с ним и матерью в картонном ящике возле большого моста.

Он ещё многому научил Майкла.

Как-то раз они все вместе пытались перейти дорогу с оживлённым движением, но мать с Майклом задержались, а человек побежал, и его сбил автомобиль.

Майкл удивился тогда, увидев, как легко он взлетел вверх. Легко и высоко, словно был сделан из тряпок. А потом упал с высоты на дорогу, и Майкл стоял и смотрел, как из-под его головы растекается во все стороны густая вишнёвая лужа.

Зримость смерти, её внезапно обнажившаяся тайна удивили его тогда своей обыденностью.

Когда лицо падре окрасилось кровью, Майклу подумалось, что сейчас он увидит то же самое, что увидел тогда, когда взлетел в свой последний полёт человек с чёрными щеками, и он подбежал поближе, чтобы посмотреть, как будет умирать священник, но Тереса плавно, но решительно взяла его за плечи и, шепнув на ухо: «Мигелито, милый, а постой-ка на крыльце», подтолкнула к дверям.

Он подчинился и, не оглядываясь, пошёл к выходу, а Тереса дождалась, пока он выйдет, затем повернула голову к падре Мануэлю и с участливым выражением на сохранившем следы былой красоты лице стала наблюдать за тем, как Гуаделупе и Лусиана приводят его в чувство и сажают на диван.

– Веер возьмите в ящике, – негромко подсказала она. – Обмахивать же падре надо, а не спать на ходу.

– И не машите сильно, а то, не ровён час, застудите, – вмешалась Инес. – И ранки же обработать надо. Всё надо говорить, сами нипочём не догадаются!