Лиловый рай. Роман. Том первый полностью

– Простите мою невежливость, падре Мануэль, – прервал он священника. – Дело в том, что я очень тороплюсь. Не могли бы вы, если вас, конечно, не затруднит, в двух словах изложить суть претен… э-э… вашей проблемы?

Прерванный невежливым полицейским на полуслове, падре Мануэль смешался и некоторое время был вынужден собираться с мыслями.

«Перед тобой сидит враг, – в панике заверещал внутренний голос. – Если ты не возьмёшься за него как следует, он победит тебя. Предложи ему взятку. Говорят, что полицейские все продажны. Или пригрози геенной огненной, в конце концов. Ну давай же, идиот!»

– Сам ты идиот! – вслух огрызнулся падре.

Некоторое время Ньето молча смотрел на него, потом осипшим от внезапности высказывания падре голосом спросил:

– Падре Мануэль, это вы кому? Это вы мне?

– Что ты… вы, сын мой, то есть… э-э-э, шериф, э-э-э, начальник… – сбивчиво заговорил падре. – Это всё бесы… это он, злой дух… выскакивает из геенны…

По лицу Мануэля поползли красные пятна, он заёрзал и стал беспорядочно хватать лежавшие на столе бумаги.

– Не трогайте документы, падре, – привстав с рабочего кресла, повысил голос Ньето. – И вот ещё что я вам скажу. Боюсь, что вам необходимо обратиться к доктору. Чтобы измерить давление, например. Вас проводят, не беспокойтесь. Доктор находится в двух шагах отсюда.

Он встал и только сделал пару шагов из-за стола, как нервы падре Мануэля сдали, и он визгливо, срываясь на верхних нотах, закричал:

– А-а-а-а-а-а-а-а-а! Заткни-и-ись! Кто ты т-а-к-о-о-ой! Ты… вы… ты… ничтожество, взяточник, собачья душа! Как ты смеешь так со мной разговаривать! Как ты… кхе… анафемы хочешь… кхе… да? Кхе… да? Хочешь? Ты получишь её! Немедленно!

И, недолго думая, бросился на Ньето с кулаками.

Полицейские, прибежавшие на доносившиеся из кабинета крики, быстро усмирили разбушевавшегося священника. Один решительно заломил падре Мануэлю руки за спину и защёлкнул наручники на запястьях, а другой схватил кувшин и вылил на его голову всю воду, и оглушённому и мокрому падре ничего не осталось, как извиваться и мычать что-то невразумительное в ответ.

– Отставить! – рявкнул Ньето. – Отпустите его! И вон из кабинета, оба!

Он выпучил глаза, и полицейских сдуло из комнаты, как ветром.

– Давайте я вам помогу, падре Мануэль, – ласково обратился Ньето к упавшему на стул падре.

С этими словами он подошёл, снял с падре наручники и кинул их на стол.

– Мой вам совет, падре Мануэль, сходите-ка к доктору, – сказал он, вернувшись на своё место. – А ещё лучше – к психиатру. Вам надо лечить нервы. И ещё я кое-что добавлю, с вашего позволения.

При последних словах Ньето испытал огромное удовольствие, которое всегда испытывал, когда полностью подчинял себе собеседника.

– Падре Мануэль, – криво улыбнулся он. – Даже не надейтесь на опекунство над мальчиком. Ни под эгидой святой церкви, ни под любым другим предлогом. Если я правильно вас понял, вы пришли именно за этим. Я прав?

Падре Мануэль молча кивнул мокрой головой.

– Я лично прослежу за тем, чтобы этого никогда не произошло, – довольно кивнув в ответ, сказал Ньето. – Я хорошо знаю донью Тересу Кастилья и убеждён в том, что она прекрасно справляется со своими обязанностями. И совсем не уверен в том, что это удастся вам. А если вы не угомонитесь…

Тут он встал, обошёл стол и, нагнувшись к падре, прошептал:

– Если ты не угомонишься, чёртов сукин сын, я прикажу тебя утопить. Неподалёку как раз есть речка. Мне тут не нужны шум и разборки. Ты понял? Я спрашиваю – понял?

Он подождал, пока Мануэль судорожно кивнёт головой, и, выпрямившись, громко сказал:

– Идите отдыхайте, падре. Был польщён столь почтенным визитом, но, к сожалению, у меня масса дел. Прошу простить…

И, подхватив со стола свою форменную фуражку, вышел вон. Уже в приёмной он на ходу отдал распоряжение:

– О том, что видели, – молчать. Перегрелся падре или перетрудился, читая свои молитвы. Бывает. Проводите его вежливо.

И ушёл, крепко захлопнув за собой дверь.

За пыльными окнами кабинета шла жизнь, совершенно не известная падре Мануэлю. Слышался шум маневрирующих автомобилей, доносились обрывки чьих-то разговоров, где-то вдалеке стучал отбойный молоток. Понуро опустив плечи, мокрый и униженный, падре сидел на неудобном стуле и думал о том, как только что продемонстрированная начальником полиции неприкрытая картина цинизма обозначила полный крах иллюзий о его роли в обществе.

Осознание собственной ничтожности, озвученное уважаемым и сильным человеком, его давним прихожанином, раздавило его.

Предупреждённые полицейские не беспокоили падре. Лишь периодически заглядывали в кабинет, чтобы убедиться, что с ним всё в порядке.

«Боятся, что я начну крушить мебель, – с грустью подумал он. – И что теперь делать? Они же погубят его, эти тупые, невежественные дикари».

Увлёкшись мрачными мыслями, он громко застонал.

В кабинет немедленно заглянули, и полное живого интереса лицо полицейского вернуло падре к действительности.

– Подойди ко мне, сын мой, я благословлю тебя на ратный труд, – тихо сказал он.