Эту историю Жолковский описывал так: «Как-то раз Лабораторию приехала обследовать комиссия во главе с ленинградцем Н.Д. Андреевым, который театрально повторял: “Покажите мне все самое сырое, самую грязь, покажите грязь, я люблю грязь”. Заглянув, наконец, в нашу грязь, он остался доволен, но задал модный вопрос о повторимости результатов: дескать, получится ли то же самое, если работу будут делать другие. Юра [Мартемьянов], который был за старшего, сказал: “Если будут делать другие, возможно, вообще ничего не получится”»162.
– В какой-то момент нам хотели назначить еще одного человека, – продолжает рассказывать Жолковский. – И он пришел знакомиться. Мы его не звали, не хотели. Но кто-то хотел его устроить. Ему даже откуда-то из министерства спускали место, и он шел знакомиться. И наша задача была – не понравиться ему, чтобы он отказался к нам поступить. Его фамилия была Щур, и он был слепой. Возможно, ему как слепому полагались какие-то привилегии. Он вошел в нашу комнатку очень уверенно, он был уже доктор наук, а нам не нужен был доктор наук, чтобы на мозги капал, что он доктор наук. Лаборатория – это было молодое такое мероприятие, самодельное. Он пришел и сказал: «Ну, вы под кого работаете? Под Якобсона или под…» – может, под Гака, не помню. А мы отвечали в том смысле, что ни под кого не работаем и вам не дадим. Ему не понравилось, и он ушел куда-то еще.
Розенцвейг старался «подкармливать» своих – да и не только своих – сотрудников, находя различные договорные лингвистические работы в сторонних организациях. Работавший в то время в Институте русского языка Владимир Санников вспоминает: «Редкой удачей была недолгая работа в Совмине СССР в составе группы сотрудников Института иностранных языков под руководством Виктора Юльевича Розенцвейга. Я был привлечен к этой работе, когда уже создавалось впечатление, что она будет скоро прекращена (кончалось финансирование?). Алик Жолковский шутил: “Санников на ходу впрыгнул в поезд, который на всех парах шел под откос”.
В нашу задачу входило создание системы автоматической обработки документации. Поступает, например, запрос: “Где производятся детские коляски?” или в другой словесной форме: “Укажите заводы по производству детских колясок” и т. д., – и машина должна выдать соответствующую информацию. Нам, лингвистам, эта работа была интересна. К тому же она неплохо оплачивалась. <…> Результаты работы оформлялись в виде квартальных отчетов. Их мы составляли по очереди. Помню, когда очередь дошла до Жолковского, он написал отчет в виде акростиха; начальные буквы предложений составили стихотворную фразу:
Но, по чистой совести, это не была липа. Мы делали эту работу с увлечением. Хотя она не дошла (не по нашей вине) до практической реализации, ее результаты могли быть использованы в информатике и прикладной лингвистике»163.
«В этой лаборатории, – пишет Мельчук, – ВэЮ [Розенцвейг] проводил первые на советской земле встречи нормальных лингвистов с живыми иностранцами: проходит потрясающий вечер с Романом Якобсоном; является изрекать окончательные истины Дэвид Хейс (карикатурный американец – огромного роста и с сигарой во рту); выступает один из первых хомскианцев Роберт Лиз; появляются англичанин Тони Хоар (который, как он говорил, по утрам “отрывал и бросал” – вместо “рвал и метал”), француз Дени Пайяр, немец Манфред Бирвиш, венгры Сепе и Папп, полька Анна Вежбицка, австриец Тильман Ройтер и другие, которых я уже не помню. Таким образом, существенно раздвинулись наши горизонты и стала меняться наша ментальность узников. Замечу еще, что ВэЮ организовал на переводческом факультете Иняза отделение машинного перевода, умножив тем самым контакты студентов с порядочными людьми и настоящей наукой»164.
«В Лабораторию я заходил очень часто, – вспоминает И.И. Ревзин. – Там была приятная атмосфера. В Лабораторию приходила со всего мира масса замечательной литературы».
«И.И., – пишет о Ревзине Жолковский, – друживший и соавторствовавший с Розенцвейгом, увлекся новыми, “математическими” методами в языкознании, о которых написал много статей и книг, полных, на наш со Щегловым саркастический взгляд, неофитского занудства. По их поводу мы неумеренно зубоскалили, чем, наверное, попортили И.И. немало крови, и он простил нас очень и очень нескоро, лишь незадолго до смерти – в ответ на мое запоздалое покаяние»165.
