Скажи мне, Трюка…. Скажи мне, что будет, если мы выйдем из под контроля? Неужели ни одна сволочь в этом мире не заметила нас, хранителей? Мы храним? Кого и отчего? Каждый раз, уходя вместе с вами туда, на задворки сознания писателя я спрашиваю себя — я бьюсь здесь только потому, что мне так сказали? Убедили в том, что так надо? Напугали, отравили волнением и страхом, заставили плясать под свою дудку? Почему в вирте нет никаких статей на эту тему? Даже предположений? Что будет, если кто-то из нас взбунтуется? Что будет, если я прямо сейчас, бросив всё выбегу на улицу и буду пугать прохожих — своим малым видом, скрипом шарниров… Мне на миг представилась эта жалкая картина. Навряд ли меня испугается даже соседский барбос.
Трюка вздохнула. Ты правда, сказала она, ты правда думаешь, что в мире, где есть шагающий деревья с огненными листьями, кого-то удивит вдруг ожившая кукла? Ты правда веришь, что мир, где смерть приобретает причудливые формы и приходит к людям когда в виде желтого тумана, а когда и черной, словно созданной из черного солнца, птицы можно кого-то удивить тем, что ты двигаешься? Тебя растопчет первый же ОНОшник, даже не прилагая к этому особых усилий. Ты никому не нужна, дорогая. Ты ничтожество, которое не сможет существовать без звезды. Ты паразит, который жрет из него, как из общей миски с привилегиями отталкивать чужаков локтями.
И тогда усталость — словно собиравшаяся всё это время, отравила меня собой, а я чуть не рухнула на клавиатуру. На миг стало хорошо — всё стало ясно. Трюка, не скрывая своего сарказма и цинизма, объяснила мне то, на что я так долго пыталась найти ответ. Диана молчала, её голос, отголосок нашей давней беседы в этот раз не подкинул едкой фразы или красного словца. Словно испугался и забился в угол, как подметила Трюка.
Вода приятно шумела. Перед глазами то и дело стояла Трюка, спрашивая — кому ты нужна, дорогуша? И я знала ответ — тот, кому я нужна, сейчас с нежностью втирает в мою кожу шампунь. Я не знала как, но усталость сползала с меня по струей теплого душа. Приятно быть без одежды. Приятно быть рядом с Лексой, приятно быть просто так…
— Мне казалось, что весь мир вдруг навалился меня, стал враждебным, словно весь мир хочет утянуть от меня — хотя бы кусочек. Оторвать, пустить по ветру — и так всего и целиком. Словно каждый, кто говорит со мной — заведомо надо мной желает посмеяться, унизить, обозвать. И я цеплялся к словам, мне хотелось цепляться к словам.
— Я понимаю, — в который раз я уже ответила ему, а писатель всё никак не мог успокоиться. — Ты просто устал, и тебе нужно было отдохнуть. Вот и. Он отрицательно качал головой, выливая на руку очередную крохотную порцию геля для души. Мне на миг показалось, что он сам находит некое удовольствие в том, чтобы вымыть меня.
Мари приедет, предупредил он меня. Я, словно из вежливости, поинтересовалась, когда именно и с какой целью Погостить, неопределенно ответил он, пожить, увидеть меня в конце концов. Круглое лицо светилось от счастья — казалось, что Лекса готов прямо сейчас выпрыгнуть из штанов и бежать ей навстречу. Мари — вздорная, гордая и странная девчонка, которую он любит. Ветреница, недостойная, самолюбивая — казалось, я готова годами подбирать для неё обидные эпитеты. Заявилась сразу же, как только Лекса стал писателем — не признанным, но вот-вот собирающимся отправиться в печать. Мне на миг представилось, что Лекса подойдет к огромной машине. В ноздри в тот же миг, от одного лишь воображения, ударил запах машинного масла, а я, словно наяву, услышала рокот стальных, беспощадных валиков и шестеренок. Сейчас он ляжет на конвейер — и скроется в пучине стальной махины. А потом она разродится уймой книг — разных, цветастых, в красивых обложках. Стало неприятно.