Ты меня любишь, Лекса? Я глажу его по щеке — пухлой такой, колючей, родной. Он смущенно моргает, словно не зная, что ответить. Он, наверно, говорил это сотню раз — ночью, днем, перед обедом и ужином, шептал на ухо в страстном шёпоте, а сейчас будто бы забыл, как это произносится. Проглотил язык — и хлопает глазами. Гладит меня в ответ — по волосам, предплечью, груди. Улыбается.
Рыжая чашка в белый горошек очень горячая, не дотронешься. Я обожгла палец и тут же сунула его в рот. Пенится, пышет дымом коричневый, горьковатый напиток, а мне он нравится. Я пью его первый раз в жизни, моё новое тело, кажется — в стотысяча первый, и наслаждаюсь. Тепло разливается по мне, остаётся внутри, заставляет сделать глоток. Ещё глоток. Не обожги язык, подмигнул мне писатель, неловко орудуя ножом. Казалось, он никогда ещё не готовил самостоятельно, но ему неловко было будить маму. Белые бока булок дразнили и звали поскорее впиться в них зубами. Колбаса, отрезанная воистину сиротскими кусками, умоляла подождать. Сыру, лежащему рядом на тарелке квадратными ломтиками, кажется, было абсолютно всё равно.
Что я пью, спрашиваю у самой же себя и понимаю — кофе. Лекса вновь смотрит на меня. Но на этот раз в его глазах я замечаю тревогу. Смотрит, словно на чужую девчонку, словно не признаёт во мне свою Мари. В нерешительности оправляю одежду, отвожу взгляд, тону в смущении. А что, если он обо всём догадался, додумался? Он ведь писатель, он ведь умный. Не пори ерунды, девка. До такого если только безумец и додумается. Дурачок твой Лекса… голоса откликаются. Голоса стучатся в мой рассудок — воспоминаниями возникают в голове и растут вопросами, прорастают корнями сомнений. Встаю — словно бы мне весело, словно почуяла прилив небывалый бодрости, хватаю писателя за руку — и тащу за собой. На улицу, кричу я самой себе, скорее на улицу!
Мороз кусается, щиплет неприкрытее щеки, красит красным нос. Хочется высморкаться. Хлопья снега — мелкие и пушистые, белым покрывалом оседают повсюду. В глазах рябит от белизны, неприязненно щурюсь. Ветер — нахал и хулиган играется с моими волосами, подхватывает, развевает. Лекса смотрит на меня и снимает свою шапку — не барским жестом, а символом заботы, надевает мне на голову. Улыбаюсь, дышу облачками пара, молчу. Слова, слова, тысячи слов, которые люди произносят столь бездумно, оседают в этом мире, умирают, исчезают, оставляя после себя лишь отзвуки — воспоминаний, чувств, жизни. Мы говорим — смотрим друг на дружку и понимаем.
Мы ведь будем вместе, правда, спрашиваю я. Только ты и я, больше никого, правда-правда? Обещаешь? Повисло в воздухе необъяснимое ожидание чуда. Как когда-то я ждала, что он скажет мне, будто бы не бросит там, в гостинице, а возьмёт с собой. Он кивнул мне в ответ. Лицо на пару с улыбкой и невысказанными словами пряталось за большим, серым шарфом. Мне, почему-то, хотелось точно такой же.
Вокруг нас гремели колесами машины, уличная ругань обращалась в брань, буднично завывал мальчишка, которого тащили за руку — не от обиды кричал, а так, для порядку. Нету никого вокруг. Мы будем вместе? Мне хочется слышать его ответ годами, слышать его каждый день, каждую минуту. Словно полюбившаяся песня, на миг превращающаяся в наркотик — так и хочется напеть из неё мотив. Пусть он говорит «да»! Пусть говорит и моё счастье будет безгранично.
Твоё счастье? А кто тебе сказал, что ты должна быть счастлива? Сарказм на пару с сомнением выступили против охватившего меня восторга. Ударили враз, разбили на осколки, рассыпали в уличном снегу. Сейчас кто-то пройдет — и измарает. И снег и мою разбившуюся мечту…
Кто тебе сказал? Почему счастлива должна быть ты, а не он? Он-то будет счастлив? Будет, упрямо твердила я, обязательно будет! Мы будем вместе и… Вместе-вместе-вместе, слово веселым чёртиком скакало у меня в голове бездушной насмешкой.
Тебе повезло и не повезло одновременно. Ты родилась в теле куклы. Это хорошо — ты ближе к людям. Это плохо — куклы жестоки и ограниченны. Слова Трюки и тогда-то звучали обидным упрёком, а сейчас и вовсе обратились чудовищным приговором. Я ограниченная. Все мои мысли — только об одном, они никуда не движутся, они топчутся на месте ленивыми детьми. Мне вспомнилось, как я с утра злорадно разглядывала страх в глазах куколки, которой, видимо, стала Мари — и мне стало чудовищно стыдно.
Я резко схватила писателя за плечи. Он удивленно посмотрел на меня, никак не ожидая ничего подобного. Поцелую его — прямо в губы, и тогда… что тогда, я не знала. Сомненья рассеются, а на меня снизойдет прощение? Знать бы ещё за что.
Лекса отстранился. Непривычно выскользнул их моих объятий, увернулся от моих губ. Прости, сказали мне его глаза. Ты сегодня какая-то… какая-то не такая. Прости.
Кукла, хохотала Диана. Куклой была, куклой и останешься, хоть в какое тело тебя не сели. Ты вправду верила, что он всю жизнь мечтал…
