Ты никогда бы не испытывала нужды ни в искре, ни в внимании. Её слова дразнили меня, насмехались, показывали языки, строили рожицы.
— Дрянь, — тихо высказалась я. К горлу подкатил тошнотворный комок. Я покачала головой — недовольно скрипнули шейные шарниры. — Какая же ты… дрянь…
— Осуждаешь? Напрасно.
— Убийца, — добавила ко всему прочему я.
— Можно подумать, ты лучше. Можно подумать, ты не продала всё и всех, как только Страх поманил тебя возможностью стать не просто человеком, а занять место Мари. Красивый был сон, а?
Меня подмывало столкнуть её с подоконника прямо сейчас. А через мгновение мне на плечи рухнуло чувство вины. Потянулось спавшее самоедство. Давно не страдала, маленькая? Бегу-бегу и волосы, конечно же, назад.
— Он правда мог дать то, что обещал?
— Нет, маленькая, это не в его силах, да и не в его желаниях. Ему нужна была свобода. Страх с Безумием неплохо живут в симбиозе. Лягут на бумагу тысячью строк, выжмут из Лексы всё, что только можно. А потом проникнут в головы, умы людей. Своего рода борьба за жизнь.
Я опустила голову, переваривая услышанное.
— А Шурш… чем тебе помешал Шурш?
— Думаешь, Страх приходил к тебе одной? Нет, к нему он наведался первым. Знаешь, из чего родился Шурш? Из зависти. Других бездарей, видишь ли, печатают, а несчастный гений Лексы пропадает зазря. Он что-то прочитал — настолько убогое, что оно попросту оскорбило его чувство прекрасного. И, видимо, это что-то было издано. Какой первоисточник, такая и искра, маленькая. Шурш родился неполноценным. Слабым, почти беззащитным — думаешь, ему не хотелось быть большим и сильным, как брат? Думаешь, ему не хотелось, чтоб ими гордились? Мальчишка…
— И поэтому ты убила его?
— Не я — Страх. Он показывал тебе только то, что хотел. Страх и сам горазд менять обличия, когда ему вздумается. Шурш поверил ему — и потому сам пострадал от собственной глупости. Твой добрый друг здраво рассудил, что с Крком нахрапом он не справится, а потому попытался ослабить его таким вот причудливым способом. И, вдохновившись успехом, Страх решил пойти ва-банк. Он знал, на что тебя можно купить. Не обижайся, куколка, но все куклы одинаковы. Почти люди, вы стремитесь во что бы то ни стало стать людьми настоящими. Идея фикс, сидящая в вас чуть ли не с самого момента зарождения.
— А тебя? Тебя тоже можно на что-то подловить?
Стальная чародейка посчитала, что может не отвечать на этот вопрос. Может. Риторический вопрос. Ребенок-аномалия. Интересно, чтобы сказала Диана, увидь нечто подобное? Или она видит такое каждый день? Я не знала.
— Девочку жалко. Хорошая девочка, — пробормотала Трюка, а я не сразу поняла, о ком она говорит. — Знаешь, любить Лексу таким, какой он есть — сложно. Капризный и некрасивый, своеобразный и оригинальный, как все творцы, он малопривлекателен для девушек. Никому не хочется копать глубоко, под корку жира. Всем хочется красавчика, но чтобы умного и доброго. А Мари… Мари всю жизнь мечтала выйти замуж за писателя. За настоящего писателя. Детская мечта — глупая, наверно. А ещё она звезда. Не такая же, как Лекса, конечно, поменьше. Но лишь союз двух звезд мог дать мне столько искры, чтобы воплотить задуманное. Тебе, наверно, интересно, зачем нужен был якорь. Писателей в мире много, куколка, сотни тысяч. Не один только Лекса умело управляется словом. Я поставила его — чтобы уберечь её от ошибок молодости. Она нужна была мне — чистой, понимаешь?
Я, кажется, понимала. И боролась с двумя чувствами — восхищением, и всё больше накатывающим омерзением.
— Что теперь делать, Трюка? Что теперь… как быть?
Волшебница зашлась в безудержном хохоте.
— Знаешь, мне это в новинку. Впервые за столько лет я не знаю, что делать дальше. Не знаю, что делать когда ты уже сделал всё, что должен, но…
Меня швырнуло в стену, припечатало обоими копытами, что есть сил. Осыпалась белая крошка прямо мне на волосы, я даже не успела понять, что произошло. Мир не застонал — покачнулся и взвизгнул от нестерпимой боли. Единорожка, плюшевая игрушка, которая никогда не двигалась, свершила невозможное. Изменила позу, стояла, пригвоздив меня к стене, стараясь прожечь ненавистью и болью из глаз.
— … Но однажды приходит никчемность и портит всё, к чему только прикоснётся. Ох, знала бы ты только, как я хочу швырнуть тебя вниз. С каким бы удовольствием я наблюдала за тем, как твоя тушка летит, чтобы разбиться на тысячу осколков. И каждый из них — будешь ты. Тебя не склеят, не найдут, ты даже сдохнуть не сможешь по нормальному. Будешь как та крыса — рвать за каждый клочок искры, зубами в него вгрызаться и умирать, умирать, умирать от голода! Я бы смеялась. Приходила бы к тебе каждый день только для того, чтобы посмотреть, как ты подыхаешь! Приходила бы плюнуть на твою поганую кукольную рожу…
Люди смотрели снизу вверх, на окно шестого этажа, будто их взгляды притягивало магнитом. Мир вздрогнул от боли прямо у них на глазах — и лишь только Лекса даже не шелохнулся. Для могильщиков это, кажется, послужило сигналом к тому, что пора заканчивать.
