— Ты и в мыслях себе представить не можешь, — Трюке было всё равно, сколько людей её сейчас увидит. Пусть сюда явится хоть всё ОНО с Дианой и Черной Курткой в запасе — она даже не посмотрела бы в их сторону. Что ты такое, Трюка, хотелось спросить мне. Воплощение чего? Злости, ненависти? Отчаяния?
— Ты никогда не видела, как он задыхался по ночам. Ты даже представить себе не можешь, как мы рвали жилы, чтобы он — хотя бы просто выжил! Чтобы не сошёл с ума!
Она отскочила назад, а меня в тот же миг приподняло над полом и что есть сил швырнуло на пол. Я шмякнулась, с треском прокатилась по холодным заплеванным плитам. Стало противно. Меня вновь приподняло над землей, ощутимо приложило о стену. Хрустнул один из шарниров, расцвел мелкой паутинкой трещины. Боль вперемешку со страхом попробовала меня на вкус. Захотелось вскрикнуть. Вместо этого я озлобленно зашипела.
— Так убей меня! Убей, чего ты ждешь? Ты тысячу раз могла убить меня, тысячу…
Меня снова потащило, чтобы приложить о соседнюю стену, но на этот раз уже не так сильно, словно Трюка немного поостыла. А мне хотелось язвить. Умирать, так умирать! Интересно, а про плюнуть на мои осколки — это она серьезно или всё же нет?
— О, великая и могущественная Трюка! А может всеподлейшая и ничтожнейшая, а? Её заботят люди! Мне смешно, Трюка, очень смешно, — я и в самом деле попыталась изобразить смех. Получилось довольно паршиво. Трюка гордо смотрела на меня, как на таракана, решившего исповедаться напоследок.
— Я даже похлопала бы в ладоши, если бы только смогла. Аномалия, которую заботит судьба человечества. Деградация, угасание, костёр душ, тысячи звезд! Вот-вот, чувствую, меня должно стошнить от окружающих меня со всех сторон высших целей! А ты ведь могла убить меня уже тогда, да? Как только я появилась перед твоими глазами — что мешало тебе избавиться от меня? А я была нужна тебе! Ты уже знала о моём предательстве — но без меня, кажется, тебе было никак не забрать материнскую любовь, да? О, величайшая, так ли тебя заботят люди? Мы ведь все одинаковые, из одной кормушки жрём, только с привилегиями других локтями расталкивать. Плевать тебе на человечество, на всё тебе плевать, ты хочешь, чтобы в будущем были те, кого ты сможешь жрать. Рай искры для таких, как…
Я вновь отправилась на свидание со стеной. Давно не виделись, подруга, отозвалась та страшной болью. Мне на миг показалось, что у меня отвалилась рука. Благо, что просто показалось. Трюка сверлила меня взглядом насквозь. Ярость? Гнев? Кто же ты, голубая лошадь, скажи мне? Но он молчала, словно подбирая слова.
— Ты… как же мне хочется тебя прямо сейчас, прямо тут — и вдребезги. Я не убила тебя там, на задворках искры, лишь по той причине, что не могла оставить Страх в Лексе. Какой толк, глупая, какой толк было делать всё, если Страх высвободит безумие ещё до того, как я войду в возраст?
Послышались шаги — из коридора, кажется, кто-то собирался выходить. Зазвенели ключи, щелкнул замок, дверь чуть приоткрылась. Чтобы тут же с треском закрыться — ключи настырно зазвенели ещё раз.
— Смотришь меня, куколка? Вижу, что смотришь. Пытаешься понять, кто же я такая, да? Крок у нас из страха и кошмаров, Шурш так и вовсе из зависти, а я — кто же я? Не иначе как само зло во плоти, да, куколка? А я ведь не убила тебя, потому что мне тебя стало попросту жалко. Мимолетная слабость… — казалось, Трюка вот-вот расхохочется ещё раз. Ей уже плевать было на того человека, что пытался выйти из дома, на то, что искра вокруг неё клубится разве что не черным дымом. Вот-вот, казалось мне, должны явиться рыцари ОНО.
— Это кто там балуется? — послышался докучливый старушечий голос. Дверь насильно пытались открыть с той стороны. Безуспешно. — Я сейчас милиции вызову!
— Тебе ведь всегда казалось, что ты то уж точно чистенькая, маленькая куколка? Ты — воплощение детской мечты, добрая игрушка, куколка, с которой девчонки играют в дочки-матери. Уси-пуси. Ты — недоделанный рисунок на асфальте. Грязное пятно, по которому должны были топтаться ногами. Ты обида, Линка. Жуткая, страшная, и я даже не знаю, что и с кем не поделила твоя прошлая хозяйка, но такие обиды носят всю жизнь.
— Да что за безобразие! Сейчас я вам… вам уши-то… ууу!
Казалось, Трюка готова говорить целую вечность — и пусть весь мир подождет. Оборвать её монолог мог разве что Лекса, но тому сейчас было совершенно не до нас…
— Для чего мы… нужны, Трюка? — наконец, смогла выдавить из себя я. Мне было больно, страшно и жутко. Передо мной была аномалия — из тех, что способна творить искрой по собственному желанию. Аномалия, которая через боль — свою и чужую, мир подчиняла. А за плюшевой фигуркой — бесстрастной, одноликой, скучающей стоял облик разъяренной донельзя женщины.
