Он не мог прекратить думать о том, что сам стал всему причиной. Джейме мучил себя мыслями с того дня, как они расстались, и это приносило страдания куда сильнее, чем те, что когда-то причинила ему свадьба Серсеи и Роберта Баратеона. Ему следовало прекратить. Он и так был разрушен достаточно.
— Ну что, Ланнистер, твоя лунная кровь уже закончилась, и мы можем нормально говорить, или как? — раздраженно зазвучал Бронн справа, Джейме едва глянул на него, — что дальше?
— Ждем Тириона.
— Нет, я о тебе и нашей все-еще-не-леди-Ланнистер?
Джейме вздохнул и закатил глаза. Бронн умел доводить. Почти три недели он только и делал, что утомлял его разговорами о Тартской Деве. Как будто одних его собственных навязчивых мыслей и воспоминаний недостаточно.
— Она рванула с места в галоп, ни слова не сказав, когда я уже хотел заплетать ленточки Рыжей в гриву и кричать «Долгих лет!». Что ты все-таки натворил?
— Это не твоего ума дело.
— А, но в этом-то и загвоздка, дорогой Джейме. Я не говорю о том, что застал вашу игру в «покажи свою, а я покажу свой», мне, в общем-то, плевать, — Бронн мог быть язвительным, но правдивым до тошноты, — я просто хочу определиться. Здесь парни, которые были с нами в Зимнем Братстве. Всех занимает такой вопрос. По Семи Королевствам леди Бриенну, которая тоже была с нами, ославили как шлюху. Твою шлюху. Когда что-то подобное случилось с твоей сестрой…
— Ни слова о Серсее! — прорычал Джейме, но Бронн был из упертых:
— …дело дошло до крови. А она-то заслуживала того, что получила. Так что, ты оставишь все как есть? Может быть, кому-то из нас, у кого яйца покрепче, все-таки не ждать, пока ты созреешь, и дать ответ сталью?
— У нас есть о чем думать, кроме как меряться крепостью яиц, — заметил Джейме. Бронн поднял брови, закатил глаза и воздел руку к небу.
— Срань Семерых, свои оставь при себе! Ланнистеры всегда платят свои долги, разве нет? А как насчет тех, кто должен вам?
Джейме не ответил. Но мысли, которые Бронн заронил, нашли свое место, чтобы расти и укрепляться.
Отомстить за Бриенну. Это было так просто, когда дело касалось Коннингтона или Ханта. Это было так сложно, когда о ней дурно отзывалась злоязычная Серсея. Кому мстить на этот раз? Опять же, рассуждал Джейме, если он будет мстить за Бриенну, не будет ли это означать, что они все-таки были близки? А если не будет — то не покажет ли тем самым пренебрежительное отношение?
Он разозлился на себя, поняв, что запутался только сильнее. Все, что он знал, так это то, что после всего, что он в пылу наговорил ей, Бриенна Тартская вряд ли вернется снова.
Он старался не думать о том, что позволил себе больше, чем просто оскорбить ее словами. Он сделал это после ночи вместе.
Его пальцы, медленно и осторожно проникающие в ее тело, ее вкус, ее запах, ее тихие, сдерживаемые стоны, заломленные едва заметные светлые брови, вздрагивающее веснушчатое плечо под его губами…
Не думать. Джейме усмехнулся невесело. Когда другие юноши целовали девиц и прокрадывались к ним под покровом ночи, все, о чем он переживал, это жизнь Серсеи в ее несчастливом браке. Он никогда не пытался забраться к девушке под юбку, не зажимал их в темных углах. Идея флирта, однако, его забавляла, хотя он понятия не имел, каковы правила этой игры, и действовал интуитивно, обычно преуспевая.
Не с Бриенной. С ней никогда не было легко.
Но может быть, он немного исправит ситуацию, если хотя бы откроет рот в защиту ее чести. Или поднимет меч. Тирион бы сказал, что это идеальный предлог для начала войны. Джейме не знал, чему верить: тому, что он действительно готов поднять восстание из-за оскорбления Бриенны, или тому, что он подумал о ней лишь как о предлоге для исполнения своих целей. Настоящий рыцарский жест: цареубийство во имя любви к непорочной девушке.
Кому какое дело, что эта история не о любви, а о двух идиотах, которые шлялись вдоль дорог, исполняя глупые клятвы, и тискали друг друга в кустах, вместо того, чтобы жить как нормальные люди.
*
Винтерфелл остался для Бриенны своего рода местом особого устремления. Здесь она могла воссоединиться с памятью о леди Кейтилин, впитать все еще сохранившуюся атмосферу дома Старков, и сюда она без единой мысли направилась, как только история ее великой невзаимной любви подошла к финалу.
Она приехала в Винтерфелл со спокойным сердцем. Бриенна позволила себе признать свою слабость. Если ей хотелось плакать — она плакала. Она не заставляла себя перестать переживать, пытаясь переключиться на что-либо стороннее. Очень скоро слезы иссякли. Должно быть, рассуждала она, это своего рода защитная реакция, такое ледяное спокойствие, что-то вроде макового молока для души.
Она никогда не была дамой из баллады, но по крайней мере, Джейме Ланнистер получил от нее пощечину. Воспоминание об этом наполняло ее смесью сложных чувств: гордостью, стыдом, сожалением, обидой.
Стыд боролся с желанием.
