Стоило Сусанне один-единственный раз пропищать какую-то песенку, и на семейном совете было дружно решено:
— У ребёнка музыкальные способности.
Мама и папа отказались ехать отдыхать, продали кой-какие вещи, заняли денег у друзей и купили пианино.
Ребёнок с музыкальными способностями вымазал белые клавиши фиолетовыми чернилами, гвоздём выцарапал на крышке:
Сусанну не приняли ни в одну музыкальную школу города. Её водили к тридцати четырём преподавателям музыки, и тридцать три из них отказались заниматься со злой девчонкой.
И только одна старушка согласилась, потому что была глухая и не слышала, что там играют её ученики. Но даже эта старушка через две недели сказала:
— У вас действительно необыкновенный ребёнок. Такого абсолютного отсутствия музыкального слуха я ещё не встречала. Это уникум! Берегите её! Как редкий экземпляр!
Короче говоря, в семье Кольчиковых получилось так, что не родители воспитывали дочь, не бабушки — внучку, а дочь воспитывала родителей, внучка — бабушек.
И раз эта повесть связана с цирком, то вместо слова «воспитывала» следует говорить: дрессировала.
Алле, оп! Дорогие родители, шагом марш исполнять желания любимого ребёнка! Бабушки, то же самое! Да пошевеливайтесь!
И чтобы доказать вам, что Сусанна была неплохой дрессировщицей, расскажу о её основном номере.
Номер этот она проделывала редко, не чаще двух раз в год. В чём он заключался? Надо было довести мамуленьку, папуленьку и бабуленек до такого состояния, чтобы …ни (Сломалась пишущая машинка. Не выдержала. …тск… чила буква. П…пр…бую пр…д…л…жать без неё. Нет, пл…х… получается Беру карандаш.)
Надо было довести мамуленьку, папуленьку и бабуленек до такого состояния, чтобы они были готовы выполнить ЛЮБОЕ желание ребёнка. (Карандаш сломался. Беру следующий.)
Для этого Сусанна несколько раз подряд повторяла:
— Умираю… помогите…
И тогда её спрашивали:
— Что сделать, чтобы ты не умирала?
Наступала тишина. И в тишине звучал слабый голос:
— Пой… те…
И что бы вы думали?
Папа говорил:
— Это возмутительно! — и уходил на кухню.
Мама восклиц ла:
— За что нам такое наказание? — и шла за ним следом.
Бабушки брали в руки носовые платки, вытирали друг другу слёзы и начинали:
В глазах злой девчонки появлялся злой блеск.
— Громче! — сипела она. — Веселее!
И бабушки, утерев друг другу слёзы платками, продолжали, притопывая:
И пили валерьяновые капли.
А Сусанна закрывала глаза и звала:
— Моя милая мамочка…
— Что, детка? — ещё из кухни испуганным голосом спрашивала мама и бежала на зов любимого ребёнка.
— Мне плохо, мамочка.
— Что тебе нужно, миленькая моя?
— Не знаю.
— Ну, скажи, золотце. Я всё для тебя сделаю.
— Не знаю.
— Ну, вспомни, золотце…
— Не знаю.
— Помяукай! — шёпотом подсказывали бабушки. — Помяукай!
— Мяу… — неуверенно начинала мама. — Нет, не могу!
— Как мне плохо… — сипела Сусанна, сквозь опущенные веки внимательно следя за мамой.
— Мяукай! — сквозь зубы приказывали бабушки.
— Мяу… — неуверенно начинала мама, и губы злой девчонки вытягивались в улыбочку. — Мяу! Мяу! — уже громче продолжала несчастная мама.
— А он пусть лает. — Бабушки кивали на дверь в кухню, где спрятался папа.
Мама открывала дверь в кухню и грозным шёпотом произносила:
— Ребёнку, нашему ребёнку плохо, а ты ничего не хочешь сделать! Тебе трудно немного полаять?
— Но ведь зто непедагогично, — шептал папа.
— А если ребёнок умрёт, это будет, по-твоему, педагогично? Лай!.. Мяу, мяу, деточка! Лай!
— Гав… гав… — покраснев от стыда и непедагогичности, тихо отвечал папа. — Гав… гав…
— Громче! Она не слышит!
— Гав! Гав! Гав!
— Мяу, мяу! Деточка, ты слышишь?
А деточка смеялась, кричала радостно и хрипло:
— Ещё! Ещё! А где курочки? Где курочки?
— Здесь мы! — отвечали бабушки и начинали: — Куд-куда! Куд-куда!
— Мяу! Мяу!
— Гав! Гав!
(От злости я сломал уже несколько карандашей. Когда книгу будут печатать, я попрошу, чтобы эти места напечатали разными шрифтами. Как карандаш сломается, так тут и сменят шрифт.)
— Ещё! Ещё! — приказывала Сусанна, хлопая в ладоши. — Теперь ты будешь собакой, он — кошкой, а вы — поросятами!
Наступила тишина.
Взрослые смотрели друг на друга, словно спрашивая: «Неужели перенесём и это?» И отвечали друг другу: «Не знаю».
Сусанна закрывала глаза — и хлоп на спину.
Первым не выдерживал папа, он кричал:
— Мяу! Мяу!
— Гав! Гав! — отвечала мама, а бабушки, обливаясь слезами и разливая валерьяновые капли, хрюкали.
И все смотрели на единственного, необыкновенного, любимого, с музыкальными способностями ребёнка и ждали, что будет. А он — выпороть бы его хоть один раз! — лежал не двигаясь, всем своим видом говоря:
