Лёлишна и Виктор посмотрели друг на друга: рты у них были широко раскрыты. Посмеявшись, ребята пошли к выходу на арену. Тут в коридоре они снова остановились и снова широко раскрыли рты. Здесь были клетки со львами, разные непонятные, диковинные сооружения, сновали люди.
— В сторону, в сторону, не мешайте!
Ребята отскочили, пропуская рабочих, несущих огромные шесты.
— Не мешать!
Ребята опять отскочили, чтобы не попасть под колёса какого-то невероятного сооружения.
— Сюда, ребятишки, сюда! — услышали они голос Эдуарда Ивановича.
Стены его маленькой комнатки были оклеены красочными афишами. Лёлишна видела их не впервые, но только сейчас обратила внимание, что на афишах укротитель выглядит моложе и волосы у него не седые, а чёрные.
— Когда-то я был таким, каким сейчас бываю только на рекламе, — грустно сказал Эдуард Иванович. Он уже облачился в голубые брюки и красную куртку.
Откуда-то сверху на плечо к дрессировщику спрыгнул мартыш и уставился на гостей.
— Знакомьтесь, — проговорил Эдуард Иванович, — Хлоп-Хлоп, самый хитрый, самый обидчивый, самый недисциплинированный зверь в нашей труппе. Давно бы отдал его в зоопарк, но люблю.
Хлоп-Хлоп обнял хозяина за шею и пискнул: дескать, правильно.
— Спортом занимаешься? — спросил Виктора Эдуард Иванович.
— Он чемпион школы по лыжам, — ответила Лёлишна.
— А учишься как?
— Он отличник, — опять ответила за Виктора Лёлишна, потом вздохнула и добавила: — А ещё он смелый.
— Я стараюсь быть смелым, — поправил Виктор, — но не всегда это получается. Например, я не представляю, как можно войти в клетку ко львам и не умереть от страха.
— Это не страшно. Надо просто знать их. Все повадки, привычки, характеры. Можно сказать, что укротитель, как и сапёр, ошибается один раз в жизни. И вот надо работать так, — Эдуард Иванович улыбнулся, — чтобы ни разу не ошибиться. Ну, а сейчас идите в зрительный зал, после репетиции встретимся.
И ребята следом за Хлоп-Хлопом вышли в коридор и снова попали в суматоху.
Суматоха осложнялась ещё и тем, что к арене тянулся коридор из железных прутьев.
И уж как там случилось, никто потом толком и понять не мог. Зазевавшись и ища взглядом Хлоп-Хлопа, который убежал вперёд, Виктор шагнул в железный коридор. Не заметил этого. И шагал дальше.
Лёлишна смотрела по сторонам и шла, казалось, совсем рядом — их с Виктором разделяла только решётка.
В это время рабочие подкатили к железному коридору клетку. Подняли дверцу. И лев по знакомой дороге побежал на арену.
Только тут сообразив, что произошло, Лёлишна завизжала. Хлоп-Хлоп пронзительно заверещал.
Виктор резко обернулся и замер, раскинув руки, будто намеревался не пускать зверя на манеж.
Лев остановился. Рыкнул.
Тут подоспели рабочие, вооружённые шестами с железными наконечниками, преградили ими льву дорогу и пытались заставить его повернуть обратно.
Мальчик не шевелился. Это озадачило зверя.
Если бы Виктор повернулся к нему спиной и побежал, лев бы стрелой бросился на него и… Но мальчик не двигался. И льву стало ясно: маленький человек его не боится.
— Витя, Витя, Витя… — шептала Лёлишна.
Взбешённый ударами, лев раскрыл пасть и зарычал так, что Лёлщнна закрыла лицо руками.
Подбодрив себя рёвом, лев кинулся к Виктору. Удары железными наконечниками только злили зверя, но не могли остановить. Лев стал пригибаться, готовясь к прыжку.
Виктор не двигался.
— Цезарь, назад! — Это в железный коридор вбежал Эдуард Иванович.
Лев получил удар бичом, второй, третий… И бросился на дрессировщика. Тот разрядил пистолет прямо ему в морду. И закрыл собою мальчика.
В обезумевшего льва направили струю из шланга. Он бросился назад, в клетку. Опустилась дверца.
Эдуард Иванович обнял Виктора и глухо проговорил:
— Молодец, мальчик, молодец…
Репетицию, конечно, отложили: надо было выждать, пока успокоятся звери, поднявшие страшный рёв.
Виктор старался улыбнуться, но улыбка получалась слабой, жалкой даже.
На плече Эдуарда Ивановича оказался Хлоп-Хлоп. Он гладил хозяину волосы и возмущённо попискивал.
«Я им задам! — словно бы говорил он. — Они ещё у меня узнают! Не волнуйся, я рядом с тобой и не дам тебя в обиду». А Лёлишна заплакала.
— Я так испугалась, я так испугалась! — сквозь слёзы бормотала она. — Меня до сих пор всю трясёт!
Виктор молчал.
Вот на этом — конец первого отделения нашей программы.
Сейчас объявляется…
Горшков, тот самый милиционер, который считал цирк пустой забавой, на время гастролей шапито был к нему прикреплён для дежурства.
И хотя в милиции дисциплина строгая и возражать начальству нельзя, Горшков сказал:
— Уж это не работа, товарищ капитан, а наказание.
— Правильно, Горшков, рассуждаешь, — ответил капитан, — для тебя это наказание. За то, что цирка не понимаешь. Постарайся понять, пока там будешь дежурить.
