В «Записках конструктора» время идет своим чередом: «Январь 1935 года. Непрерывно экспериментируем. Добиваемся дальнейшего усовершенствования машин. Закончили изготовление опытных машин». 17 апреля в этом мини-календаре никак не отмечено, хотя в этот день ГАЗ выпустил свой 100-тысячный автомобиль, затейливо украшенный ГАЗ-А; но Липгарту не до юбилейных фаэтонов… «22 июля 1935 года. Из газет узнал, что 17 июля при знакомстве с работой экспериментальных тракторов Харьковского и Сталинградского заводов товарищ Сталин случайно осмотрел находившуюся на опытном поле НАТИ нашу машину М-1. 27 июля 1935 года. Сегодня на собрании инженерно-технических работников узнал об указаниях товарища Сталина об автомобиле М-1. Товарищ Сталин поставил перед работниками завода задачу дальнейшего увеличения мощности мотора, потребовал улучшения качества внутренней отделки машины. В частности обивки. Одобрив установку маленьких фонарей на крыльях, товарищ Сталин сказал, что отделка М-1 должна быть лучше, чем у Форда». Надо думать, что эти указания заставили техотдел изрядно понервничать – никакое «дальнейшее увеличение мощности» там пока не планировалось, хотя двигатель ГАЗ-М в потенции можно было «дожать» до 65 лошадиных сил. Но в любом случае прогноз был обнадеживающим – машине как таковой Сталин давал добро, пусть и неофициально.
И тем не менее на тот же 1935 год пришелся наиболее серьезный внутризаводской конфликт Липгарта за все время его работы на ГАЗе, точнее, очередная глобальная развилка его судьбы. Антагонистом выступил тот самый Владимир Васильевич Данилов, который всего пару лет назад приглашал Липгарта в Горький. Что именно побудило Андрея Александровича пойти на такое обострение отношений – сказать сложно, но можно предположить, что причиной стал конфликт интересов техотдела и спецтехотдела, занимавшегося военными разработками: Данилов курировал именно это направление, интересы которого шли вразрез с перспективами мирной «эмки». Вероятно, сыграла роль и та нездоровая атмосфера слухов и шепотков, в которой рождалась М-1. Так или иначе, в октябре 1935-го Липгарт заявил Дьяконову о невозможности совместной работы с Владимиром Васильевичем, после чего он был неожиданно для себя назначен… заместителем Данилова.
Дальнейшие события описывало заявление Липгарта на имя Дьяконова:
«Настоящим прошу освободить меня от работы на ГАЗе с 15 ноября с.г.
Перед Вашим отъездом за границу мной было заявлено о невозможности совместной работы с Даниловым, и я просил об увольнении. В ответ по непонятным мне соображениям и без уведомления я был назначен заместителем Данилова.
В дальнейшем я не настаивал на своем требовании, учитывая, что мой уход до начала выпуска М-1 может причинить заводу большой ущерб. В настоящее время это соображение отпало, т. к. я получил от Вас категорический приказ выехать в США, и, следовательно, в данный момент я заводу не нужен.
Обращаю Ваше внимание, что я пришел на завод по собственному почину. В течение двух лет, несмотря на полную неудовлетворенность как общей постановкой конструкторско-экспериментальной работы, так и личным положением (о чем Вам заявлялось несколько раз письменно и устно), я добросовестно выполнял все, что мне поручалось.
Дальнейшую работу на ГАЗе считаю для себя невозможной, так как при этом неизбежна постепенная потеря имеющейся у меня квалификации конструктора с научным уклоном, растрата энергии в непрерывных склоках, подкалываниях и пр., действующих на меня крайне болезненно, вследствие некоторых особенностей моего характера».
От кого могли исходить эти «подкалывания»? Понятно, что не от подчиненных Липгарта, техотдельцев, которые вместе с ним корпели над новой машиной и за два года вполне успели оценить нового шефа. Возможно, так описана манера поведения самого Данилова, который сыграл немалую роль в приходе Липгарта на ГАЗ и теперь, когда отношения охладились, вполне мог его попрекать этим обстоятельством.
Дата, стоящая под заявлением, – 4 ноября 1935-го, за три дня до ноябрьских праздников. Она дает нам еще одну подсказку – за две недели до этого, 18 октября, у Липгартов родился второй сын, Сергей. В Горьком Андрей Александрович с самого времени переезда занимал две комнаты в коммуналке, располагавшейся в восьмиквартирном доме. Семья же по-прежнему оставалась в Москве, в Горький приезжали только летом, и вполне вероятно, что Анна Панкратьевна во время одного из таких приездов подняла вполне резонную тему: когда именно будет решен жилищный вопрос?.. И долго ли еще дети будут видеть папу лишь с июня по август? «Полная неудовлетворенность личным положением» тоже, видать, сыграла свою роль при написании заявления…
