– Обед окончен! Пора приниматься за работу! – объявил отец Серафим, похлопав в ладоши. После небольшого отдыха он отправил трудников полоть гряды, а нас с Владимиром чистить загон, пока бяшки, как называл их батюшка, были на выгуле в поле.
Вечером мы собрались на службу в маленькой часовне при старинном храме. Послушник собирался служить вместе с батюшкой, поэтому оставил меня возле изрезанной иконы святого Пантелеймона, а сам подошел к отцу Серафиму – облачаться, подготовить кадило и зажечь лампады, что висели перед образами. Я наблюдал, как трудники поправляли свежие цветы перед иконами, как деревенские ставили свечи.
Пока отец Серафим читал молитвы из какой-то большой книги, я смотрел в глаза святого Пантелеймона и размышлял о том, что было бы неплохо, если Высшие силы снова поставили бы меня на ноги. Но как этого добиться? Пообещать им стать хорошим? Решил для начала отказаться от слова «черт». Ведь я не зря сюда приехал. Само собой мое выздоровление не могло произойти. Наверное, мне все-таки придется приложить какие-то усилия.
Помолиться мне не удалось, потому что пока я размышлял над планом дальнейших действий, служба уже кончилась. Владимир вывез меня на улицу: возле храма без умолку стрекотали кузнечики, на тротуаре резвая птичка с длинным качающимся хвостиком чистила серые перышки. Вита вышла следом за нами. Оказывается, все это время она стояла позади меня и наверняка украдкой наблюдала за мной. Могла бы подойти и поздороваться, а не прятаться в темных углах! Мы с ней как раз прошлый разговор про инвестиции не закончили. Перекинулись бы парой слов, раз уж снова встретились.
– Вы уезжаете завтра утром? – спросила она у брата.
– Да, совсем рано, около пяти часов, чтобы успеть на утреннюю службу в Абалаке.
– Тогда счастливого пути! – Вита улыбнулась ему. – Пока, Матвей, – сказала она сухо и направилась к своему дому.
Рыжая возвращалась узкой полевой заросшей дорогой, сбросив с головы платок и дав волосам волю. Они расплескались огненными всполохами по ткани платья, будто опасный летний пожар бушевал в тенистом зеленом лесу. Это была та самая одежда, в которой я ее увидел в первый раз, и те же странные ботинки с коротенькими торчащими в разные стороны шнурками.
Владимир вез меня на ужин в дом с большой поленницей. Над лесом растеклось пламенное золото заката. Еще пару часов, и на Липовку опустится густая ночь с яркими звездами. Я увидел, как вдалеке Вита зашла в высокие ворота своего двора и наглухо закрыла за собой калитку.
В Абалак почему-то возвращаться не хотелось. Вот бы остаться в Липовке!
– Какой аромат! Уже кто-то с утра прошелся здесь литовочкой, скосил свежую поросль, – Владимир вкатил мою коляску на монастырскую территорию. – День точно будет жарким. Ты только посмотри, как резвятся в небе птицы!
Все-таки к утренней службе мы вернулись в Абалак. Вокруг монастыря обильно цвели тополя, а в высокой синеве с белыми неподвижными облаками, и правда, летали не то стрижи, не то воробьи. Владимир не переставал удивляться красоте мира, а мне было все равно. И на пернатых, и на духоту. Мне жутко хотелось спать! Я был не выспавшийся и раздраженный из-за слишком раннего подъема. Но потом сон постепенно развеялся, я отвлекся на дела послушника. Мне было любопытно, чем он живет. Сразу после службы и завтрака настоятель поручил Владимиру съездить в Тобольск в Духовную семинарию, куда он не так давно отдавал на реставрацию несколько старинных храмовых икон.
И там я увидел ее.
Русые волосы на прямой пробор и большие голубые глаза. Кожа белая, чистая, без намека на макияж. Нелепое бесформенное серое платье полностью закрывало, уверен, приятную мужскому глазу девичью фигуру. На голову был накинут белый платок, завязанный на шее, длинные его концы – переброшены через плечи на спину.
– Привет, Оля! Мы как раз к тебе, – Владимир вытер ладони о подрясник. – За иконами. Настоятель сказал, что они уже готовы.
– Да, готовы, – ее нежный голос был очень приятным на слух. – Здравствуй, Вова. И Вам здравствуйте. Проходите за мной.
– Это Матвей, паломник, – зачем-то представил меня ей послушник, когда мы шли за ней по широкому коридору иконописной школы. На стенах бирюзового цвета висели работы выпускников разных лет.
Ольга неловко обернулась, вскользь посмотрела на меня и тут же опустила глаза в пол.
Здание семинарии было старинным: потолки высокие, а стены – толстенные, что легко угадывалось по ширине подоконников, на которых стояли клетки с певчими птичками. Их приятные щебетания и пересвисты разносились по практически пустому помещению. В остальном, в коридорах было тихо. Ольга рассказывала нам, что ученики на каникулах, работала только реставрационная мастерская, и еще несколько семинаристов занимались в летней школе.