Лирика полностью

Впрочем, в иные, и нередкие, моменты в Дикинсон проявляется упрямый эмпирик и скептик: способность видеть невидимое хороша для особо проницательных «джентльменов», для прочих людей, особенно «в крайних обстоятельствах» («in an Emergency») предпочтительнее «Микроскопы», символизирующие аналитическую вооруженность зрения (185). Вера Дикинсон, может быть, и желала бы, но не может остаться по-детски наивной и цельной — она расколота сомнением и разве что сознательным, героическим усилием воли восстанавливаема, «сшиваема», как разорванная ткань (1442). В позднем письме предлагается парадоксальная дефиниция: «Вера — это Сомнение» (Сьюзен Дикинсон, около 1884 г., Letters, 912). Огромная потребность в вере и Истине, даруемой верой, сочетается со столь же непреклонной решимостью испытывать основания веры и искать критерии («criterion Sources», 1070) истины.

Возможность (Possibility). — «Возможность» Дикинсон называет своей избранной обителью, — этот странный дом, как бы весь состоящий из окон и дверей, распахнутый наружу, но снаружи непроницаемый. От обычных строений он отличается, как поэзия от прозы:

В качестве синонимов Возможности в других стихах упоминаются «Вера в Неожиданное» («Trust in the Unexpected», 555) или «Удивление» («Wonder», 1331) — разные обозначения сокрытого двигателя человеческого духа, который мобилизует к встрече с новым, обнаруживает неведомые даже самой личности творческие резервы, а потому позволяет пережить радость открытия даже при контакте с давно знакомым, безнадежно «слежавшимся»:

Побуждая нас принять за ориентир не собственную привычную (скромную) меру, а безмерность, Возможность стимулирует личность к росту: «Каков наш рост — не знаем мы, / Пока не просят встать» (138/1176).

Воспоминание (Memory, Remembrance). — В метафорике Дикинсон память часто фигурирует как наглухо закрытый контейнер: например «Шкатулка», хранящая старое письмо, засохший цветок и чей-то локон (25/169), или вместительный «Комод», где сложены давние переживания-платья: старомодные, прочно забытые, они терпеливо ждут часа предстать перед чьим-то любопытным взглядом, — посторонним, даже если это взгляд прежнего «владельца«(116/887). В то же время память можно представить как старый дом («У Памяти есть тоже/ Фасад и черный ход», 139/1182), — обжитой, но полный сюрпризов. Зная в этом доме каждый закоулок, мы иные из них обходим стороной, словно боимся обнаружить там непрошенных чужаков.

«Лобовая» встреча с воспоминанием всегда чревата переживанием «восторга или позора», а также острой уязвимости: «заржавленный мушкет» (140/1203) прошлого безобиден с виду, но «способен и убить». Спонтанное и самочинное вторжение прошлого в настоящее («Раскаянье есть память / Бессонная», 101/744) — ближайший аналог Ада. Это присутствие мучительно и навязчиво, его ничем не вытеснить, не подавить. Самое большее, чего можно добиться, это метонимической подмены: попробовать «как бы» забыть о пережитом, сосредоточившись на его материальном аналоге (ср.: «С Могилой кончено — но мне/ Лопату не забыть —», 107/784). От этого, впрочем, мало что меняется, — память в той или другой форме неотступно преследует сознание и даже бежит впереди него, окрашивая собой всякую новую мысль или впечатление.

Восприятие (Perception). — Простейший акт восприятия интригует Дикинсон, поскольку являет в ее глазах, как бы в миниатюре, тайну бытия. Явление «переводится» из внешнего, физического измерения во внутреннее, смысловое, — при этом оно в каком-то смысле утрачивается и рождается заново: «Perception of an object costs / Precise the Object’s loss»⁹³ (1071). Поэтическое восприятие предполагает поэтому не избавление от иллюзий, плодящихся в поле соприкосновения объекта и субъекта, а их пытливое, осторожное, можно сказать, любовное исследование.

Интенсивность чувственного контакта с миром оценивается Дикинсон как один из ресурсов художественного творчества, но также и опасная ловушка. От пестроты мира недолго ослепнуть, от многозвучия — оглохнуть, слишком изобильной пищей легко пресытиться. Художнику, как и профессиональному дегустатору⁹⁴, предписана поэтому строжайшая диета, самоограничение. Пир жизни, чтобы быть воистину пиром, должен представлять собою «пир воздержания» («Banquet of Abstemiousness», 1430). Аскеза и самодисциплина важны как средство сохранить свежесть восприятия и оградить выражение от соблазна торопливо-конвенцио-нальных форм.