Начался новый учебный год, и об отпуске напоминал разве что загар, особенно заметный на границе с манжетом белой рубашки. Казалось, в этот загар тайно вписаны и морская соль, и плеск волн, и раскаленные солнцем камни на мысу Айя, и душный запах полуденного можжевельника. Но вот уже неделю по утрам к окнам подходил мелкий дождь, выстукивая прозрачные многоточия, и понемногу лето превращалось в воспоминание, в чье-то письмо без конверта, в обрывок забытой песни. В аудиториях пахло недавним ремонтом, который все еще напоминал о себе белесыми следами на линолеуме по дороге к закрытой столовой и редким жужжанием дрели. Университетская жизнь потекла в берегах привычного распорядка и только первокурсникам казалась ни на что не похожей.
Но в последний понедельник сентября все переменилось – мгновенно и навсегда. Придя утром, Сергей Генрихович увидел, что целый марш широкой парадной лестницы заполнен людьми. Казалось, там, на просторной и не видимой снизу площадке перекрыли проход. Авария? Ремонт? Проверка? Но почему тогда никто не поворачивает обратно, вниз?
Тагерт спешил – пара должна начаться через три минуты, он собирался заглянуть в преподавательскую, а теперь в двадцать вторую аудиторию придется бежать кружным путем. Толпа тем не менее понемногу двигалась наверх. Приблизившись к началу лестницы, доцент увидел поверх голов, что там, на площадке, светлеет небольшой плакат – разглядеть подробности с нижней ступеньки не удавалось.
Через несколько шагов Тагерт понял, что там, наверху, люди толпятся у какого-то портрета. Время от времени такие портреты, перевязанные траурной лентой, появлялись рядом с первым залом – все же в университете немало стариков. При прежних хозяевах на лестничной площадке улыбался мраморный бюстик Ленина, поговаривали, что на его месте окажется статуя Фемиды, но за пятнадцать лет богиня правосудия так и не добралась до ГФЮУ. Тагерт совершенно некстати вспомнил про шутку, мол, ради финансового факультета на чашах весов Фемиды будут мраморные пачки денег или денежные мешки.
Наконец толпа подняла Сергея Генриховича до середины лестничного марша. Теперь он видел почти все. В глубине площадки возвышалась высокая тумба, задрапированная бордовой тканью. На краю тумбы под портретом бумажно краснели гвоздики. С фотографии куда-то мимо поднимающей толпы с официальной полуулыбкой смотрела голова Игоря Анисимовича Водовзводнова.
Увидев лицо на траурной фотографии, Тагерт почувствовал, что под ногами не мраморные ступени, а отколовшаяся льдина, которую течение уносит в открытое море. Поднимавшиеся люди подталкивали его вверх, но он забыл, куда идет, пытаясь поверить страшной новости. Водовзводнов был всегда, он создал мир Тагерта и всех, кто сейчас находился рядом, он сотворил университет и не мог исчезнуть. Сергей Генрихович вспомнил бледное исхудавшее лицо Водовзводнова, которое видел на последней их встрече. Вероятно, ректор давно болел, страдал и скрывал страдания. Похоже, он уже несколько месяцев не появлялся в университете. Мгновенный фильм пронесся на перемотке перед глазами: больничная палата, какие-то прозрачные трубки, тоскливый фонарик ночной сиделки, спальня с мокрыми простынями.
Толпа уже втолкнула Тагерта на следующий лестничный пролет, а он все оглядывался, не в силах оторваться от снимка с черной лентой и страницы с объявлением. Снимок был из тех времен, когда Водовзводнов стал депутатом Думы, даже возглавлял какую-то невнятную партию (существует ли она теперь?). «Что теперь будет?» – пробился сквозь мечущиеся мысли вопрос, страшный, как сама новость.
Студенты на парах сидели присмирев. Да и весь университет было не узнать, хотя внешне ничего не переменилось: в аудиториях шли занятия, в кабинетах говорили по телефону, печатали документы, пили чай, а в недавно открывшемся после ремонта буфете стояла очередь за кофе, бутербродами и пирожными. Однако все, кто находился в здании на Зоологической, от декана до первокурсника чувствовали, что прежний уклад лишился фундамента и вот-вот начнутся перемены – никем не ожидаемые, непредсказуемые по масштабу и силе. Преподаватели на переменах собирались по углам, говорили вполголоса, тревожно приглядывались друг к другу.
По дороге домой Тагерт вдруг подумал про Нуанга Кхина. Какое у него выражение лица? Да и есть ли теперь у него лицо?
