Тагерт видел, что Марьяна рассержена отчасти и на него: ведь теперь он требует от нее разъяснений на правах друга, вместо того чтобы понять и посочувствовать.
– Лучше бы мы трахались эти шесть часов, чем пялили мне мозг! – проговорила Марьяна и прикоснулась пальцами к волосам: прекрасными длинными пальцами к черным волосам, полным нежной силы.
Глядел и не видел. Глаза встречались, но взгляды не соединялись. Словно зрачки Якорева проваливались в пустоту.
– Костя, послушай, – говорил Тагерт. – Люди расстаются и живут дальше. Заезженная мысль, но так устроен мир. Ты ведь и сам знаешь, не каждая женщина подходит каждому мужчине. Или не навсегда подходит, а только на время сильной влюбленности.
Якорев молчал. В его молчании не чувствовалось сопротивления, мрачного упорства. Так молчит радиоприемник, отключенный от сети: Якорев был спокоен замертво.
– Давай о другом поговорим? – предложил Тагерт, уже не понимая, как себя вести. – Давай о музыке? Давай на выходные съездим в Ярославль? Или в Переславль?
Вдруг, глядя почти на Тагерта, но слегка не дотянувшись взглядом до его глаз, Костя заговорил:
– Я бы расстался с собой. Надоел себе до смерти. Пока не расстанусь с собой, буду со всеми ссориться и расставаться. Это мое «я» – как… рабовладелец. Как КПЗ. Сижу в себе, к себе привязанный. Конура собачья!
Лицо Якорева затвердело, но глаза ожили.
– Интересно, как ты планируешь это сделать? – Тагерт вспомнил, что такой разговор уже происходил однажды, еще до театра.
– Да легко. – Теперь Костя смотрел прямо на собеседника. – Надо жить интересами других. Надо чувствовать чувства других. Только других, понимаешь? Делать добро, за больными ухаживать, что угодно! Только не принюхиваться к своему занюханному «я».
Странное чувство совершало перестановки в душе Сергея Генриховича: казалось, у него на глазах из несчастной любви рождается новая святость. Костя, педант и максималист, с его талантом, способен переменить жизнь, притом не только свою. Но сможет ли он однажды уйти с той войны, которую ведет с собой? Сумеет ли принимать себя как одного из многих равных, а не как главного героя всемирной пьесы? Святость – род проклятья и отреченья, когда вся сила любви к себе выплескивается на бога и детей божьих. И как странно, что в этом расставании с собой столько любви – несчастной, отвергнутой любви к Марьяне. Тагерт невольно сравнивал любовь к Лие с распавшимся союзом друзей и стыдился своего счастья.
Снег, длинными мысами развеянный вдоль тротуаров и разметенный ветром на круглые островки перед капотами машин, еще помнил, что всего час назад находился высоко в небе и даже был этим небом, сброшенным вниз ради различных превращений.
На январском заседании поздравляли с юбилеем Марфу Александровну Антонец. Одна за другой поднимались по старшинству преподавательницы французского, немецкого, английского, плели кружева похвал, растапливали сердечные слезы. Все в преподавательской, включая Марфу Александровну, знали, что это последнее заседание, на котором Евгения Ивановна Люшева исполняет обязанности завкафедрой. Собственно, уже и это заседание – на правах распорядительницы юбилея – вела Галина Мироновна Булкина, сменяющая Евгению Ивановну на посту руководителя. Скорое падение Люшевой доставляло Марфе Александровне чувство горького торжества («я так все и предсказывала») и отчасти даже примиряло с появлением Булкиной. Галина Мироновна – невысокая, крепкощекая женщина лет сорока пяти, с блестящими карими глазами, выглядела в высшей степени пристойно и говорила подобающе: то вкрадчиво, то патетически, как и принято говорить на юбилеях.
– Слово для приветствия передается многоуважаемой и дорогой Наталье Ивановне, которая десятки лет работала плечом к плечу с виновницей торжества.
Слова «десятки лет» произносились с мягким звоном, с той вдохновенной дрожью, с какой читаются кульминационные строчки драматического стихотворения. Сидя в углу возле шкафа, Тагерт думал, что Галина Мироновна празднует не столько юбилей Антонец, сколько ее окончательное смещение и свое воцарение в новой должности.
Некоторое время назад ректорат придумал разделить кафедру иностранных языков на две, назначил Люшеву до разделения временно заведовать кафедрой. Никакого разделения не случилось, и выходило, что все эти разговоры о разделении кафедр и назначении Антонец заведующей кафедрой германских языков – только тактический ход, позволивший окончательно сместить ее с руководства.
