За Антонец вступились было старушки-подружки, но главная, Муминат Эдуардовна, оказалась на больничном, и здесь Ошеевой удалось найти правильный подход. Пригласив Марфу Александровну, угощала ее чаем с курабье, спрашивала про внука, вскользь сказала: есть мнение, что кафедру иностранных языков нужно разделить на две кафедры – романских и германских языков. Марфа Александровна возглавит направление немецкого языка. Пока – в форме секции. А исполнять обязанности завкафедрой до разделения временно будет Евгения Ивановна Люшева.
Антонец заикнулась, мол, она и сама бы справилась, если ректорат ей доверит, но Ошеева твердо сказала, что в университете, как и в правительстве Российской Федерации, происходит ротация кадров, а кафедра иностранных языков находится на переднем крае перемен. Сначала Елена Викторовна хотела напомнить, что иностранцы совсем не используют лингафонные кабинеты, проекторы и технически отстают от всего университета, но Марфа Александровна – умная женщина – испугалась сразу, без запугивания.
– Ректорат благодарит вас за многолетний подвиг на посту, Марфа Александровна, и мы просим присмотреть за исполняющей обязанности, объяснить ей всю нашу специфику. И да, ваша нагрузка и зарплата останутся прежними. Университет ценит свои ключевые кадры.
По дороге из ректората Марфа Александровна с горечью вспоминала свое обещание десятилетней давности: мол, с кафедры она уйдет только вперед ногами. Да, конечно, последнее время она немного отошла от дел, но кафедра работает в обычном режиме. Сафиулиной нет, можно поговорить с Чельницкой, но та и сама держится на честном слове, втянуть ее в кампанию – значит подставить под удар. То, что было возможно при Водовзводнове, теперь исключено: Ошеева не дипломат и церемониться не станет. Почему выбрали испанку Люшеву? Она ненамного младше Марфы Александровны и ни на йоту не бодрее. Будет ли она более послушна ректорату? Это невозможно: Марфа Александровна беспрекословно исполняла все решения руководства, не только ни в чем не перечила, но и не вносила никаких предложений, не тревожила начальство инициативами. Может, в этом и ошибка?
«Посмотрим, чем вас порадует эта испанская клуша», – подумала Марфа Александровна не без злорадства входя в кабинет, который вскоре предстояло передать преемнице. Здесь было, как всегда, тепло и пахло, как в кондитерской. Марфа Александровна выдвинула ящик стола, достала коробку с шоколадом и, глядя в пасмурную даль мыслей, задумчиво откусила краешек мягкой конфеты.
С Марьяной Силицкой Тагерт столкнулся на площадке перед входом в Кутафью башню. Не то чтобы столкнулся: Марьяна летела навстречу, не замечая ничего вокруг. Последние ноты заката допевали на зеленых кровлях, остывал венец Кутафьей башни, заплывая сизыми сумерками. Тагерт окликнул Марьяну. Она не сразу узнала его, точнее, не сразу вынырнула из своих мыслей. Сергею Генриховичу показалось, что Марьяна не слишком рада встрече, он уже собирался свернуть приветствие и нырнуть в Александровский сад, но неожиданно Марьяна спросила:
– Можно я пойду с вами? Не хочу с собой.
Через сад они вышли к Боровицким воротам и свернули на мост. Воздух здесь дышал сильнее. Шагали молча.
– А мы с Костей больше не вместе, он говорил? – сказала, наконец, Марьяна.
Сергей Генрихович удивился. Они беседовали с Костей на прошлой неделе, Тагерт передавал Марьяне привет, и Костя ни словом не обмолвился о каких-либо неурядицах. Впрочем, неделю назад все могло быть иначе. Или Якорев решил помалкивать в надежде на то, что они с Марьяной еще помирятся.
– Не понимаю, – Тагерт повысил голос, чтобы перекричать шум проносящихся машин. – Вы были… Вы такая чудесная пара. Я всегда любовался вами – не из-за красоты, не из-за того, что вы такие (Тагерт взмахнул обеими руками, словно одним махом нарисовал в воздухе двойной портрет)… Вы так смотрели друг на друга, разговаривали, веселились… Вы же друг для друга созданы… Не понимаю.
– Ну да, созданы. Сергей Генрихович, я терпеливый человек, не люблю ссор, скандалов, вы же знаете. Но Костя… Даже когда все хорошо, его слишком много. Много слов, много рассуждений во все стороны, много лишнего, понимаете?
Тагерт молчал, ожидая продолжения. Марьяна заговорила, уже на другом берегу реки:
– Нет, вообще-то он удивительный, чего там. У него на все есть ответ, свой, не чужой. Интересный. Нет, не то! Он так думает и так говорит, словно каждую фразу на Нобелевскую премию выдвигает.
Тагерт засмеялся.
– Это не смешно. Он не может слова в простоте сказать. Как будто он не вдвоем с девушкой, а на пресс-конференции…
Они свернули на Болотную и через минуту уже сидели в кафе с красными мускулистыми диванами. Кафе напоминало придорожные забегаловки из голливудского кино.
– …Но если Костя обиделся – это конец. Кто не спрятался, я не виноват. Начинается разбор полетов часов на шесть.
– Погоди, Марьяна. Ты говоришь «обиделся». У него были причины обижаться?
– Сергей Генрихович, это как надо обидеть, чтобы три дня потратить на объяснения? Ну, были. Ну, не были. Я уже извинилась, давай жить дальше!
