– …А еще смотреть в их невинные лица и гадать, кто потом будет выбивать зубы на следствии, кто цеплять висяк на бомжа, кто…
– Сергей! Мы, кажется, за столом, – запротестовала Юля.
Павел покачал головой:
– Ты слишком упрощаешь картину. Три четверти наших выпускников не имеют к уголовке никакого отношения. А из оставшихся не все скурвятся. Ты же не скурвился? Я в консалтинге тружусь, ко мне какие претензии?
Подтаявшее мороженое плакало флуоресцентными отблесками. Тагерт молчал, вспомнив вдруг о праведном Лоте, который просил отвести кару от целого города грешников, если в том найдется хоть несколько праведников. Сколько праведников может отвести от города божью кару? По этой логике, даже если все студенты, кроме пяти-шести, превратятся в продажных судей, прокуроров или полицейских, следует продолжить преподавание ради этих нескольких чудаков? Кстати, Господь ведь все-таки спалил тогда Содом.
– Понимаешь, Паша, это не такой простой вопрос. Сколько людей должно остаться честными, чтобы ты… Хорошо, чтобы я не утратил смысл своей работы? Половина от всех? Каждый десятый?
– Не ты же учишь их нарушать закон. – Павел с удовольствием срезал с шарика крем-брюле стружка за стружкой. – Не знаю, сколько. Нет такой разнарядки.
– Но я не смог их научить соблюдать закон. А те, кто честен, – они благодаря нам честны или сами по себе? То есть несмотря на наши усилия?
– Казуистика это, – сказала Юля. – Сережа, вас все любят, вы на своем месте. Ешьте уже мороженое, наконец.
Тагерт послушно принялся за свою порцию.
– Какой-то заговор самообманов, – пробормотал он.
– Вкусно? – с нажимом спросил Павел.
– Ты не понимаешь.
К своему стыду, Тагерт чувствовал, что ему гораздо легче, возможно, просто оттого, что удалось выговориться. Или при помощи праведного Лота. А может, благодаря друзьям, которые не поддакивали, а, наоборот, спорили с ним, тем самым подкрепляя веру, которую Тагерт чуть не утратил? И еще его ждет Лия.
Впервые за многие годы он не хотел отпускать лето. Обычно уже в начале августа время тянулось, плавилось, лежало без движенья среди сохнущих трав или считало капли трехдневного дождя. Скорей бы сентябрь, в такт дождю барабанил он пальцами по столу, торопясь увидеть новые лица первокурсников, вышагивать между рядами, загадывать римские задачки, дирижировать хором: «О-эс-тэ-мус-тис-нтэ[35]».
Но такого лета, как нынешнее, не случалось никогда. Лето суеверного счастья, небывалого – потому и тревожного. Они виделись каждый день, почти каждый, но даже когда он держал Лию в объятьях, все равно скучал по ней, даже еще больше скучал. Жара, перекати-поля тополиного пуха, не разбирающие дороги, зыбкий отсвет воды на потолке – продолжение повышенной температуры чувств. Лето их понимало, обнимая, разбегаясь миллионами отзвуков, звеня подсказками и совпадениями. Избыток красоты в каждой былинке: смотришь на просвет через листки пастушьей сумки и кажется, что это связка крошечных воздушных змеев, сияющих, готовых к будущим полетам. Всех кошек кормить, всех собак приютить, голубей приголубить, в любви столько доброты, словно в глаза вселился бог.
Город утратил знакомые черты, громоздился легендой, веял будущими воспоминаниями. Всего чересчур много и катастрофически мало: нескончаемый день исчезает в мгновенье – и жалко его до слез. Близко к лицу ее лицо, и хочется утонуть в ее дыхании, пропасть, слиться, но только не переставать видеть, невыносимо не видеть. Слишком мало, слишком далеко – как минорно бывает счастье!
И все же наступил август, похолодели и умножились звезды, где-то в невидимой высоте стучал стеклянный молоток – то ли ремонт в соседнем доме, то ли пульс пилота в сверхзвуковом самолете. А тут вдруг выясняется, что завтра сентябрь, Лие пора учиться, Сереже преподавать, причем в одном и том же университете.
В тот год – последний год – особенно долго держалась летняя погода. А еще грибы – на рынках, у каждой станции метро десятками дежурили старики, бабы, мужики с ведрами и корзинами, вымощенными до дна крепкими молодыми подосиновиками или набитыми веснушчатой порослью опят. Сосед Чеграшей по даче, Викентьев, полковник в отставке, спокойно сказал: «Год грибной, быть войне». Галина Савельевна, услышав это, помянула черта и перекрестилась. В доме на Флотской пахло уксусом, гвоздикой, смородиновым листом, на стеллажах в гараже загадочно поблескивали литровые аквариумы с огурцами, помидорами и огневою хреновой закуской. Странно было возвращаться в жаркую пыль московской квартиры. Странно надевать костюм, начищенные жесткие ботинки взамен летних сандалий, повязывать галстук, заталкивая все летние свободы в заведомо тесный чехол распорядка.
