Все они – Джереми, Сэм, Лея, многие-многие другие – были для Ричарда как дети.
Не хотели признавать законы Вселенной.
«
Сантименты возможны только, если ты можешь за них заплатить. И готовься платить втрое дороже первоначальной цены.
Они по наивности своей думали, что, если человек назвался хорошим и совершил что-то хорошее, это что-то значило. Это вообще
Будущее для Ричарда было темно, как неосвещенные своды первых, старых, уже проржавевших и местами заброшенных куполов. Он научился не думать о будущем, когда закапывал ребят, которых сам же и приводил к Гарри.
– Смотаешься пару раз туда-обратно, и ты богач, – обещал он им всем.
«На том свете», – добавлял про себя.
«
Будущее было темно, но Ричард научился двигаться в темноте, видеть в темноте, как кошка. Такие, как он, во все времена выживали, а такие, как Сэм, – нет. И никто не поддерживал идеи романтиков после их смерти. Они умирали вместе с ними. Принципы же, которыми руководствовался Ричард, жили
На мгновение Ричард пожалел, что поддался минутной панике и сжег дневник. Напрасно он боялся: Джереми не выдал его. Парень с молоком матери впитал нужные правила.
Что же касается Леи… Сестра была напоминанием о его слабости. Слабости, когда он чуть было не поверил в идеи Сэма, слабости, когда сжег дневник…
Ричард плохо помнил, о чем писал в детстве, в юности. Ему было бы любопытно перечитать свои записи…
Глава
XI
. У твоих детей есть только одно будущее
1
Поздними вечерами, после закрытия бара, Берт порой с грустью задумывался о будущем Джереми. В навязчивом безверии парнишки было что-то отчаянное.
«Ах, Сара, Сара, ты, наверное, могла бы разобраться лучше, что происходит в душе у нашего мальчика, – вздохнул Берт. – Он так любил собирать конструкторы, а теперь смотрит на жизнь, как на механизм, собранный из плохо подогнанных друг к другу деталей, и ему от этого плохо. А я, я не могу, не умею его утешить. Я ведь и сам в его глазах, наверное, странная ржавая машина, встретившаяся ему на пути. Может и ходит он ко мне из жалости да денег, которые я ему плачу. А не было бы денег, и не пришел бы…».
Поймав себя на подобных мыслях, Берт усовестился. В глубине души он знал, что несправедлив к Джереми. Тот помог бы ему в беде, но вот насчет уважения парень соврал. За годы работы в баре Берт научился чувствовать фальшь автоматически.
Для Джереми он не был авторитетом ни на йоту. Тот скорее относился к нему снисходительно, как к брошенному на улице котенку, прощая стариковские слабости в память о Саре, к которой парень был по-настоящему привязан.
О родной матери Джереми почти не говорил, как и о Рикки, – это были запретные темы, – а если кого и уважал, так это отца. Уважал и злился до чертиков. Здесь у Берта не было никаких сомнений.
Одно утешало бармена: новый отчим, похоже, не претендовал на место в душе парня, а значит у Джереми найдется свободная минутка для старика, пусть из жалости, из сострадания. На закате жизни довольно и этого, чтобы не остаться одному, чтобы чувствовать, что кому-то нужен.
«Бар всегда открыт, а твое место свободно», – что-то вроде такого, сентиментального, нежизненного сказал бы он Джереми, если бы смел, если бы люди разговаривали друг с другом, как в романах, которые так любят женщины. Но Джереми должен был понимать все итак, между мужчинами не требовалось лишних разговоров. Зачем переливать из пустого в порожнее?
Почесав живот, Берт заглянул в проулок и, убедившись, что все в порядке, закрыл дверь, задвинул засов и пошел наверх спать. Завтра предстоял тяжелый день: в порту выдавали зарплату и премиальные за квартал, и если первую многие еще доносили до дома в целости и сохранности, то со второй половиной люди обычно шли к нему
Берт знал немало пар, которые развелись только потому, что мужья всегда приходили домой с работы вовремя. Не все выдерживали испытание временем, когда ты снова, как в молодости, один на один с Ней, и между вами нет преград; оставалось заводить новых детей, идти в бар или разводиться.
2
