Лисьи броды полностью

Она встает, снимает с огня котелок и наливает отвар в пиалу. Сосредоточенно дует на пар, как будто остужает чай для ребенка. Потом протягивает мне пиалу в сложенных лодочкой полураскрытых ладонях. Я принимаю отвар, и наши пальцы соприкасаются. Ее руки впервые теплые.

Я делаю глоток – и становится больно глазам, и мой мир заволакивается дрожащей, непроницаемой пеленой, и она отгораживает, скрывает от меня и черноволосую женщину, и ее очаг, и ее спящего за ширмой ребенка.

А когда пелена спадает, превратившись в воду и соль, я стою с пиалой на пристани у черной реки. Я отхлебываю еще – и вижу всех моих мертвецов. Они молча окружают меня кольцом. Тут и Филя с высовывающейся из простреленного кармана игральной картой, он таращится на меня нарисованными глазами и постукивает перед собой по песку бильярдным кием, будто слепой. Тут чекист с торчащим из горла куском стекла, выковыривает из штруделя яблоки негнущимися окоченевшими пальцами. Тут солдатик со свастикой на плече, он держит в левой руке оторванную правую руку; он протягивает мне эту руку ладонью вверх, как будто ждет подаяния. Тут китайцы и немцы, русские и японцы, и многих я даже не знаю в лицо. Тут надсмотрщик из лагеря «Гранитный», вместо головы у него круглый камень с нарисованными глазами и ртом, он придерживает этот камень двумя руками, но все равно роняет в песок – и его подбирают и водружают обратно капитан СМЕРШ Степан Шутов и его старшина. Старшина мусолит в истлевших губах потухшую сигарету, и пар над черной водой сворачивается в колечки, и они улетают в небо, эти колечки; они пахнут убитыми птицами.

И я делаю третий глоток, и ко мне приближается Флинт в венке из ромашек верхом на бледной кобыле. И я плачу, и глажу ее седую мертвую морду, и снимаю с гривы нити засохшей тины.

– Глянь, Циркач, тут целый парад! – хихикает Флинт. – Я буду командовать. Пей!

И я пью. И к пристани причаливает паром.

– Ну-ка строимся! – орет вор.

Его окрик разрывает кольцо мертвецов, и они послушно выстраиваются в молчаливую очередь и гусиным шагом бредут к парому, как зэка к штольне.

– Ты не думай, я им не вертухай, – шепчет вор. – Вертухай наш – вон.

Он указывает на паром испачканным в земле пальцем, и я делаю новый глоток – и вижу паромщика. У него нет возраста, но много имен. В узких прорезях его глаз тлеют красные угольки.

– На меня с-с-смотреть! – шипит им паромщик, и мои мертвецы покорно поднимают на него нарисованные глаза. – У кого нет монеты, тот может с-с-спеть пес-с-сню!

Они все поднимаются на паром, и последним – Флинт, он ведет под уздцы Ромашку. Он кричит мне, свесившись через борт:

– Пей до дна, Циркач! Чифирни за нас!

И я пью до дна и плачу, глядя, как они уплывают. А потом и река, и пристань – все заволакивается густым, клубящимся паром, а когда он рассеивается, я лежу на циновке на кане, подтянув к подбородку ноги, и со мной лежит Лиза, она гладит мое мокрое от слез и пара лицо. У нее такие теплые руки.

Я беру ее руки в свои и целую их, ладони и подушечки пальцев, а потом говорю:

– Я должен идти.

Я встаю, а она сбрасывает халат и обнимает меня. Она шепчет:

– Останься на ночь, не уходи! Ты не должен уходить после того, что я с собой сделала для тебя!

Я отталкиваю ее – влюбленную, голую, слабую самку, которая носит на груди мой портрет:

– Я тебя не просил.

– Не просил, но мы не могли быть вместе из-за того, кто я есть.

Я ору:

– А теперь мы не можем быть вместе из-за того, кто я есть!

Своим криком я бужу Настю. Она высовывается из-за ширмы – испуганная, глазастая:

– Дядя Шутов, а кто ты есть?

Лиза быстро набрасывает халат и подходит к ней:

– Спи, малыш, дядя Шутов уже уходит, не бойся.

– Я хочу, чтобы он остался у нас, – хнычет Настя.

Лиза гладит ее по голове, но глядит на меня:

– Знаешь, я все равно не жалею о том, что сделала. Лисы-оборотни – они ведь живут веками. Мне пришлось бы жить без тебя столетие за столетием. Так гораздо проще – прожить без тебя всего одну короткую жизнь.

Я стою в дверях – и не могу, не могу уйти. Я как будто заперт в капкане.

– Ты использовала приворотное зелье. Ты должна сама меня выгнать.

Она снимает с шеи золотые часы и швыряет их мне.

– Ты свободен. Я тебя отпускаю. Уходи. Уходи.

Ничего не меняется. Мне хочется здесь остаться.

– Уходи же! – это уже не часть заклинания; она просто по-женски, со слезами, кричит. – Ты нашел жену, нашел себя – так проваливай!

Я безвольно стою на пороге. Я говорю ей:

– Лиза. Я как будто только рядом с тобой ощущаю себя живым.

– А с Еленой… что?

– Я думал, что Елена – моя судьба.

– А теперь?

– Теперь я запутался в судьбах, Лиза. Дай мне ночь – разобраться.

Когда не можешь ни уйти, ни остаться, хороший выход – выпить рисовой водки.

Я выхожу из Лизиной комнаты, но иду не на улицу, а в кабак, благо он в этой же фанзе.

Кроме меня здесь только один посетитель – женщина в плаще с капюшоном за самым дальним столом. Перед ней графин с водкой. Из-под капюшона выбивается светлая прядь.

Я сажусь рядом с ней:

– Какого черта, Елена? Тебе опасно здесь находиться!

Ее язык слегка заплетается:

– Максим, я видела сон.

– Да ты пьяна!